Чтение онлайн

39

Вечер­ом пти­ца Си­мург по­вела с девушк­ой та­кой разгов­ор:

– О дитя мое, я ду­маю, тебе не сле­дует от­правляться зав­тра к реке…

(Хорас­анская сказка)

Я собираю вещи и уже с каким-то новым ощущением в душе спускаюсь вниз к до­мам. Это ощущение - отнюдь не ра­дость или удовлетворение, не сознание выпол­ненного долга и не парадоксальное опустошение, возникающее порой по достижен­ии того, к чему давно стремился. Это некий трудноформулируемый общий вопрос к самому себе обо всем сразу.

Потом, извиняясь, бужу рано уснувшего хозяина - пожилого безобидного сторожа–инвалида, который впускает меня в бедный полутемный дом (сейчас мне откровенно непонятно, почему я просто не лег спать прямо там, где сидел на ска­ле; наверное, не было ровного места). Сколько же раз, работая год за годом в Туркме­нии, я пользовался гостеприимством этого миролюбивого и веселого народа.

Мы пьем из треснутых пиалушек зеленый чай, хозяин безоговорочно приглашает меня ночевать, но чем-то обеспокоен. Чуть позже выясняется чем: проехавший в ущелье фургон - это действительно браконьеры. Причем, по его словам, пло­хие браконьеры. Он откровенно опасается, что, когда они будут возвращаться ночью, у меня могут быть неприятности как у свидетеля. Я знаю, что такие случаи бывали; Афганистан меня тоже кое–чему научил, но мне, дураку, все-таки это ка­жется несе­рьезным, я тогда еще думаю, что моя молодая жизнь навсегда впереди, всегда и вез­де вне опасности… Спать я, однако, на всякий случай ложусь, как Незнайка, - не раздеваясь и не разуваясь, прямо в турботинках, и не внутрь спальника, а просто на­крывшись им.

Я сплю одним глазом, и мне полуснится–полудумается про найденных орлов и про очередную предстоящую практику, которая ждет меня впереди через пару дней.

ЧИЖИК В ПАВЛОВКЕ

О дети мои, я посылал од­ного дива по делу в не­кое ме­сто, и когда он вернулс­я, то расска­зал, что…

(Хорас­анская сказка)

«10 июля…. Впервые приехав на третьем курсе в Павловскую Слободу на трех­дневную практику по ФР, мы вылезли из электрички, и я сразу же узнал и саму стан­цию, состоящую из единственного крашеного дощатого домика–кассы на низкой платформе с прорастающей в растрескавшемся асфальте травой; и поле, простираю­щееся вдоль забора из колючей про­волоки; и тяжелый железный мост за этой колючкой. Это было то самое место, где четыре года назад мы начали с Гопой свой байдарочный маршрут и где произошел тот неприятный случай с лягушками.

Ну, а уж пройдя со всей нашей четвертой подгруппой вдоль поля от станции, сту­пив впервые на примечательный доща­тый подвесной мостик и поддерживая истошно визжащих от искреннего ужаса девчонок (незаметно нарочно раскачивая с Жиртре­стом и Хатом мост), я сразу отпечатал в своей памяти и плавно текущую под этим ка­чающимся мостом Истру с просвечивающим на мелких местах песчаным дном, и крапиву с дудником под огромными развесистыми ивами вдоль бе­регов, и мальчи­шек, галдящих на тарзанке, привязанной к наклонившемуся над рекой стволу, и «кра­соток–девушек» (на­звание какое!) - прозрачнокрылых синих стрекоз над водой, и песню иволги в тенистых ольховых зарослях, куда не проби­вался нестрашный под­московный зной, и знаменитый на всю округу головокружительный подъем, по ко­торому тропинка от мостика круто взбирается вверх.

Мы тогда впервые расположились в капитальных, по сравнению с несерьезными домиками тарусской геофаковской базы, корпусах, построенных по типу стандартно­го пионерского лагеря. Все это странное место называлось так же странно - «АБээС».

Студентов, кроме нас, биологов геофака, на всей АБС больше не было, так что предчувствие трехдневного отрыва сло­жилось само собой; непонятно было лишь ка­кого, в какую сторону. Это первым выразил наш двухметровый (игравший за юноше­скую сборную страны) баскетболист Дима, когда мы, сбросив вещи, уселись на кры­лечке:

– Мужики, а чего мы здесь делать-то будем? Вы ведь себе даже водки не купи­ли. Здесь хоть магазин-то есть?

Я сидел и просто так строгал ножом подобранную тут же деревяшку от валявше­гося рядом разломанного стула, из ко­торой у меня через несколько минут сам собой получился отличный (тяжеленький, чуть больше, чем обычно, серьезный, мужской, крепкий, «профессиональный») чижик.

Странное дело, второй раз у меня непроизвольно чижик вырезался. Не случайное это совпадение, видать, символ это для меня какой-то.

Первый раз это было в семьдесят втором. То самое первое, еще небывало, апока­липтически жаркое лето, когда не было еще разговоров про изменение климата, когда зимы в Москве традиционно были с сугробами и в меру морозные, а лета были теплые, но без убийственной жары, когда впервые начались пожары на торфяниках и леса были закрыты для отдыхающих. Это было тем летом. Я сдал вступительные экзамены на географо–биологический факультет МГПИ, Маркыч сдал последние выпускные госы в МИФИ и мы без долгих сборов решили мотануть на Волгу в Едим­ново.

Маркыч поехал с плоским, как сдувшийся резиновый шарик, пионерским рюкзач­ком, в котором лежала запасная фут­болка, бутерброд и книжка на английском, а у меня получился раздувшийся до предела распущенной шнуровки яровский рюкзак с живоловками для мышевидных грызунов, паутинными сетями для птиц, фотоаппа­ратами, пленками, определите­лями, банками для мелкой живности, гербарной пап­кой для растений и т. д. Всю дорогу Маркыч доводил меня, периодиче­ски как бы спо­хватываясь и спрашивая с беспокойством, почему же я не взял старинный бронзо­вый дедов микроскоп («Ты его забыл?!»). Не важно. Короче, поехали мы в Едимново.

Едимново - это святое место, и там со всеми случаются чудесные дела. Отпра­вился в 1237 году князь Ярослав Яро­славович туда на охоту, поохотился, а «после лова зверей на Волге» ночью ему приснилась неведомая прекрасная девуш­ка, кото­рая, вопреки всему другому в его жизни (он был уже женат), суждена ему невестой. Проснулся он поутру, оделся в простое платье и, продолжая переживать свой волни­тельный сон, пошел просто так, любопытствуя, по деревне, заглянув в дом по сосед­ству, где свадьба готовилась. А невестой там прекрасная Ксения - дочь едимновско­го пономаря, - князь сразу и узнал в ней привидевшуюся ему девушку. И вышло, что и ей точно так же, в ночь перед свадьбой, приснился князь и видение было, что именно он, а не жених Григорий, и есть ее суженый.

Увел князь Ксению из-под венца, обвенчался с ней сам в тот же день, и началась с этого совсем другая чудесная исто­рия. И даже не одна. Потому как не только у Яро­слава с Ксенией состоялся в жизни поворот (едимновцы почитали Ксению как «мо­литвенницу за родину»), но и Григорий, отвергнутый, убитый горем жених ее, принял постриг под именем Гурия и основал Тверской отроче–монастырь…

Вот я и говорю, что в Едимново («Едимоново» - на карте) со всеми случаются чу­десные дела. Со мной там случилось детство. Так что, если я начну рассказывать про Едимново, меня понесет, и про Павловку я уже не смогу рассказать. Поэтому - только про чижик.

Маркыч тогда греб на весельной лодке, я сидел на корме и просто так строгал вет­ку ивы с зеленой, гладкой, пахнущей приводной свежестью корой. Когда срезаешь ножом эту кору, белоснежная древесина на срезе аж сочится избыточным со­ком - и сразу запах арбуза вокруг.

Светило непривычно жаркое солнце (я еще не знал, что мне в будущем уготована Средняя Азия), подернутое от дыма и пепла окрестных пожаров серебряной знойной пеленой; ветра не было; повсеместных моторок на воде тоже не было (все окрестно­сти были закрыты для дачников); мы были одни на всю видимую округу необъятного простора Московского моря и плыли просто так.