Чтение онлайн

– А про какую прогулку вы говорили? Куда это мне с ней идти?

– В лощину,– ответил папа, нацеливаясь на очередной кусок пирога с вишней.– Вниз, до старого дуба,– папа тяжело вздохнул, словно вспомнив что-то.– И обратно.

– Ну, зачем же туда. Там же полно крапивы, да и комаров хватает. А кроме того там… ну– нехорошо.

– Ты хочешь сказать, нечисто? – улыбнулась мама.

– Ну, в общем, да,– я попытался объяснить.– Там даже погода не такая,, как вокруг. Чего ради лезть туда?

– Она всегда идет именно туда,– сказал папа.– А ты будешь ее провожать.

– Ну раз надо, значит надо,– я поднялся.– Тогда уж лучше сделать это поскорее. Пойдемте, тетушка Мерта.

– Сейчас она не пойдет,– сказала мама.– Она сама решит, когда будет готова.

– А почему с ней не может сходить папа? Ведь он уже один раз ходил.

– И с меня вполне хватило одного раза,– ответил папа холодно.– В этот раз пойдешь ты. И ты должен быть здесь, когда придет час. Рыбалка от тебя никуда не денется.

– Ну ладно,– я почти смирился.– Но вы хоть объясните почеловечески, а то я так ничего и не понял.

И мне объяснили. Тетушка Мерта всегда была в нашей семье, хотя папа так и не смог рассчитать, в каком родстве она с нами. И всегда она была такой же старой и высохшей. В ней словно совсем не осталось плоти, ничего, способного разлагаться, поэтому она не была такой противной, какими бывают старухи.

Раз в двадцать-тридцать лет, она как будто просыпалась и рвалась куда-то идти. И сопровождать ее должен был обязательно мужчина. С женщиной она идти не могла. И ее провожатый возвращался изменившимся.

– Это очень сильно действует,– сказал папа.– Когда своими глазами видишь то, что никогда тебе не понять…

– А однажды это был настоящий кошмар,– начал рассказывать папа.– Это когда наша семья только переехала сюда. Тогда еще был жив твой пра-прадедушка. Они добирались сюда в крытом фургоне, и всю дорогу тетушка Мерта ничего не замечала. А когда она начала просыпаться и не нашла знакомых мест, она словно с ума сошла. Прадедушка хотел вести ее по дороге, но она металась в темноте, словно собака, потерявшая след. Прадедушка привел ее домой только утром, весь ободранный и в синяках. Но в конце концов она облюбовала себе эту лощину.

– А зачем она туда ходит? – спросил я.– Что ей там надо?

– Этого не расскажешь,– ответил папа.– Это можно только увидеть самому.

В этот вечер тетушка Мерта снова зашевелилась. Сначала она закрыла руками лицо, потом попыталась встать. Одной рукой она вцепилась в спинку стула, а другой взмахивала, словно пытаясь ухватиться за воздух. Мама подошла, погладила ее по плечам и усадила назад.

На следующий вечер все ^началось сначала. Она несколько раз вставала со своего стула, подходила к двери и останавливалась, словно к чему-то прислушиваясь. Я тоже волновался и каждый раз кидался открывать ей дверь, но она только выглядывала и снова брела к своему стулу.

На следующий вечер все было так же часов до 10, пока мы не собрались идти спать. Вдруг тетушка Мерта бросилась к двери и, нетерпеливо притоптывая, начала даже царапать дверь пальцами, как кошка.

– Надо идти,– тихо сказала мама. Мне стало не по себе.

– Мам, ты смотри, какая темень,– попытался протестовать я,– и луны сегодня нет.

Тетушка Мерта начала повизгивать. Я остолбенел. Я первый раз в жизни услышал ее голос.

– Пора,– твердо сказал отец.– Отправляйся с ней. И обязательно приведи ее назад, сынок.

– В лощине и днем нехорошо,– я невольно говорил шепотом и не мог глаз оторвать от шарящих по двери тощих старческих рук. Она всем телом прижалась к двери, прислонилась к ней лицом, и ее обвисшее черное платье казалось на двери чернильным пятном.– А в такую ночь там сам черт ногу сломит.

– Попробуй выбирать дорогу,– папа тоже зашептал.– Может, у тебя и получится. А сейчас иди и без нее не возвращайся.

Мы быстро очутились за дверью, и я почувствовал, как сухие пальцы вцепились мне в руку, и вот тетушка Мерта уже тащит меня в темноту. С перепугу мне показалось, что я слышу, как шур шит ее высохшая кожа. Я чуть не закричал и только старался не думать куда и зачем она меня ведет.

Я попытался направить ее в сторону от лощины, в поле, на дорогу, на пустырь – в любую сторону, но не смог даже свернуть. Она снова возвращала меня на видимую только ей тропу. И я перестал сопротивляться. Темень была такая, что с трудом можно было различить землю и небо, а больше я ничего не видел. В гнетущей тишине слышалось только свистящее дыхание тетушки Мерты и мой задыхающийся хрип. От ужаса и темноты я не смог бы даже закричать.

Вдруг она остановилась, и я буквально наткнулся на нее. На меня пахнуло запахом слежавшейся бумаги. Мы стояли почти прижавшись, но в этих разлитых чернилах я не мог даже различить ее лицо. Постепенно я стал видеть тетушку Мерту. Светлее не стало, но, видимо, я немного пригляделся.

Она тихонечко зевнула, прикрыв рот рукой, и рассмеялась. Я поперхнулся. Таким молодым и изящным был этот жест – и так же не вязался он с высохшими старческими руками и лицом.

– Я оживаю,– я вздрогнул от звука этого живого, теплого голоса.– Я оживаю,– повторила она с восторгом,– Я чувствую, что это не сон.

Она с удивлением разглядывала свои руки.

– Но они до ужаса реальны,– сказала она.– Они совсем как настоящие.

Она протянула их в мою сторону, и я с удивлением услышал свой ответ.

– Они и есть настоящие. Она оглянулась на мой голос, и исходящий от нее свет стал ярче. – Ты со мной разговари ваешь? Она говорила словно сама с собой, и с каждым сло вом лицо ее становилось все живее, ярче и моложе.

– Мне было предсказано, что я начну выздоравливать только тогда, когда смогу различить сон и явь, пойму, где реальность, а где иллюзия. Я понимаю, что это странный сон. Я знаю, что я сплю… но можно ли разговаривать с тем, кто мне снится? – она удивленно посмотрела на меня.– И может ли он мне отвечать?

Теперь тетушку Мерту было не узнать. Мягкое, молодое лицо, огромные, сияющие глаза. Тело расправлялось, наливалось жизнью. И вдруг платье соскользнуло с нее, как старая ненужная шкура. Она стояла, окутанная странным светом, не дававшим тени и не освещавшим ничего, кроме нее самой.

Я попробовал пристальнее вглядеться в этот свет и вдруг почувствовал, как исчезает незыблемость моего мира.

Не каменная основательность, а зыбкое сплетение звездного света, крохотный уголок огромной вселенной, осуществившаяся внезапность, одна из множества. И еще ощущение глубины человеческой жизни, не начинающейся рождением и не кончающейся смертью.