Чтение онлайн

Марина хоть и говорила неспеша, артикулируя каждое слово, произнесла это всё одним блоком без пауз, словно боясь, что её перебьют. Быстро глянула на то, как он непонимающе пялится и продолжила.

«Сегодня объявлен день бреда? Теперь она несет какую-то фигню», — подумал Сергей.

«Полоумная», — пожал плечами в голове Валерий Сергеевич, — «и ноги короткие».

«Мужчины, не отвлекайтесь», — вмешался Гвидон, сохраняя спокойствие. — «Нам говорят важные вещи».

— … десятилетий назад кое-что произошло и теперь людям грозит уничтожение, чтобы этого избежать наши правители — великие «Смотряшие», приняли решение пробудить колоду легендарных воинов прошлого, — она встала и начала ходить вокруг, избегая пересечения взглядов. — Для этого используется метод репликации сознания. То, что с тобой сейчас произошло — это первая стадия. Дальше будет проще: аппаратура настроилась под тебя и теперь не потребуется таких глубоких погружений в прошлые жизни…

— В мои прошлые жизни… — повторил Сергей. — Марин, ты что ли про реинкарнацию?

— Да.

— То есть, я и впрямь был Валерием Сергеевичем, скончавшимся, упав с лестницы?

— Да.

— Но ведь я и сейчас им остаюсь! — Сергей схватился за колени, — вот чую, подагра обострилась, житья с ней нет. Знаешь ли, а в шестьдесят пятом я танцевал степ в Большом, да так лихо! Авторская антрепризу заказали на следующий год. Что со мной?

— Ты Сергей. Прежде всего ты — Сергей! А Валерию Сергеевичу давно пора отдохнуть, — Мара заглянула ему в глаза, как Марина Андревна заглядывала, когда подавала ему снотворное, а потом поправляла покрывало. — Сергей у нас главный. Сергея не обижаем. Хорошо, Валерий Сергеевич?

Он зажмурился. Стопроцентное безумие. Делирий. Галюны.

Как бы неправдоподобно ни звучало изложенное Марой, у него не осталось сил спорить и сомневаться. Ему было настолько плохо, что какие-то там истории про реинкарнации и Марс звучали сейчас, словно лекция по высшей математики — набором слов, фоновым шумом. Он измучился. Он слишком ярко помнил, как умирал. Он попробовал «умирание» на вкус, прочувствовал от начала до конца. Это было ужасно. Это страшило.

Валерий Сергеевич причмокнул, смакуя забытое ощущение полного рта зубов:

«Юноша, вы кажется тугодум. Ваша знакомая пытается нам сказать, что умирать и воскресать мы с вами будем ещё долго».

— Что?! — ахнул Сергей, подскочив на кушетке. Отыскал глаза Мары. — Ты хочешь сказать, я должен умереть столько раз сколько рождался на Земле?! Плюс ещё один раз, чтобы снова стать этим парнем с Марса? Так что ли?

— Да.

«Охренеть».

— Хватит дакать, Сколько раз надо умереть?

— Сам считай: в среднем, по две жизни в столетие. У меня было больше… — тихо добавила Мара. А дальше, чтобы поддержать, или чтобы позлорадствовать, вдруг заулыбалась. — Кстати, хоть и слабое утешение, но метод репликации на тебе используется в третий раз. Ученые доработали технологию, и твое полное пробуждение пройдёт быстро. Я была второй, а Вольт первым, нам пришлось проживать каждую смерть с полным погружением — тебе придётся поверхностно. Поверь, тебе очень повезло!

— Даже везение у меня какое-то стрёмное, — проворчал он.

— Да уж, везунчик! — не заметив иронии серьезно сказала Марина, — я бы всё отдала, чтобы поменяться с тобой местами.

— Я так понимаю, выбора у меня нет?

— Теперь уже нет. Начало положено.

— А до того, как вы с пришельцами на меня «положили», выбор был?

— Боюсь, что нет. Понимаешь, судьба.

— Не понимаю. Но давай продолжим, а то простата ноет и глаза слезятся. Не хочу быть старым…

Марина многозначительно посмотрела, промолчала и скрылась за стеклом.

Сергей лёг, почувствовал мягкое покрывало силового поля, закрыл глаза и последнее, что подумал: «Гвидон, умоляю, помоги мне пережить всё это».

4.

Ванечка оглушительно кричал. Чуть тише, чуть громче, пауза на вдох и снова — всё вокруг заполнялось этим криком. Непонятно, как его горло только выдерживало.

— Па-а-а-аша-а-а!!! Помоги-и-и-и!!!..

— Бегу, бегу! — срываясь на хрип буркнул Павел, вставая после очередного падения.

— Ты чего разлёгся? Или не слыхал? Брат в беде!

— Дядя Толя, всё я слышу, но глина расквасилась — трижды навернулся.

— Ну, беги сынок, немчура проклятая на подхо… — неунывающий дедок, кладезь шуток и поговорок — душа роты не успел закончить, прервал взрыв.

Обоих забросало шматами земли.

Дядя Толя юркнул по окопному туннелю туда. Паша поднялся и как мог, заспешил сюда. Вязкое месиво под ногами, с чёрными нитями торфа, истоптанное сотней ног после дождя — почти болото. Сапоги на бог ведает сколько размеров больше, по щиколотку проваливаются в грязь — дернул их, подсобив руками — чавкнули. Командиры опять недосмотрели, а ведь все без исключения все до единого солдаты знали — рыть окопы здесь нельзя.

Крик ближе. Ещё один поворот и за ним — куча осыпавшейся глины, перекошенная трёхдюймовка — в нее должно быть попал снаряд и больше ничего вокруг. Паша и не мог понять, где брат. Пуля, свистнула у уха — ух! Пригнулся, кинулся на звук, разгребая руками землю. Дождь ещё этот всё не кончится. Он нервничал и ошибся — откопал чьё-то и грязное и бледное лицо. Никифор же — друг Ванечки… Сам Ванечка выбился из сил, перестал орать и только сдавленно стонал.

— Отступаем! –проорал вдалеке командир.

— Бог ты мой, что же будет? — шептал Паша и вдруг как-то сразу нашёл брата. Не разглядел сразу под грязным спальником. — Ваня, тише — это я!

— Павлик! Павлик!!! Ты пришёл… ты пришёл… Павлик, я… я… я ничего не вижу… Совсем ничего не вижу… Скажи, скорее скажи, что со мной? Павлик? — пятнадцатилетний брат плакал и тёр руками две впадины, где раньше были глаза. Всё лицо в мутной слизи. Павла взяла оторопь — это ж и есть его глаза, — размазаны по щекам с кровью и дождём.

— Чего рот разявил? Подумаешь, контузило брата, — шумно проворчал Дядя Толя, съехавший в окоп по скользкой стенке. — Эка невидаль, взял бы да помог!

— Так я… Так он… У него же глаза…

— Молчать! — оборвал старик, наклонясь. — Ваньку у нас просто контузило. Сынок, всё пройдёт, сейчас тебя к лекарю сведём и будешь видеть, как раньше, даже лучше! — вытер с лица то самое, подвязал грязным носовым платком. — Вот и хорошо, вот и ладненько.

Павел закивал — понял. Подполз ближе, принялся рыть землю, помогая Дяде Толе вытащить брата, а сам приговаривал:

— Ох, матушке всё отпишу — заберёт она тебя домой, будешь с однокашниками стихоплётством баловаться. Ни на минуту тебя оставить нельзя!

— Павлик, не пиши маменьке! Заклинаю тебя, не пиши! Я, когда долбануло, испужался сильно. Никифор погиб и меня шибануло. А сейчас уже ничего… — заикаясь бормотал Иван. — Вроде, как и не болит. Голова только…

Паша отвернулся. Он осознал, что больше никогда не сможет смотреть в лицо младшего брата. Внутри закипал бессильный гнев. Прежде всего на себя. Разве мог он представить, когда просился на великую войну, что здесь совсем не так как писали знаменитые романисты. Если бы знал, лёжа в тени яблоневого сада и лениво листая французскую книжонку, что война — это вши, вонь портянок, неистребимая грязь, стоны раненных и боль — ноги бы его тут не было. Он шёл на войну, чтобы защитить маменьку и Россию с вековыми берёзами, хороводами и честью, что в крови даже у самых неотесанных мужиков, но было ли всё это здесь в Голицине, в Польше?