Чтение онлайн

Все знали — противник их раздавит числом. Эту войну, начавшуюся в Европе и как гангрена, расползавшаяся по континенту, уже именовали Великой, но что могли сделать они — простая солдатня, чтобы сломить её ход? Последний приказ командования так и вовсе разрушил надежды даже матёрых вояк — десять снарядов в день, использовать больше нельзя. Как тут повоюешь, когда немцы, аж лоснятся и снарядов у них по десятке на душу.

— Павлик, поклянись честью, что не напишешь маменьке…

— Клянусь.

— Ох, не понимаю я вас баринов… И зачем вам сдалась эта война? — Дядя Толя кряхтел от натуги, но упорно тащил Ваню по хлипкому дну окопа в сторону леса. — Помрёте здесь все, кто тогда нам — мужика подскажет, как жить-поживать?.. Мы же ж тута и без вас немчуру порешили бы….

Павел знал — у старика прострел в спине, колено не гнётся, и никак не мог взять в толк, откуда этот тщедушный мужик черпает силы, не ноет, только беззубо лыбится, да прёт вперёд, когда у него — молодого, всё тело закоченело.

— Дядя Толя, наши отступили, поспеем ли?

— Поспеем, что ж мы безногие что ли? Знаешь ведь, нашим без орудий уходить нельзя, значит и немцы ещё далеко — пройдём!

И они шли. Позже вылезли из окопа и ползли-ползли, протирая коленями бесконечное поле, отделявшее их от редкого леска и речкой перед ним. Ванечка не жаловался, только сопел. Павел совсем выбился из сил, еле двигал локтями. Неожиданно ноги ползущего впереди Дяди Толи исчезли. Вслед за стариком в овражек провалился Иван, а затем и он сам.

— Ну, ребятушки, тут и передохнем, — сказал старик, помогая устроиться.

— Попить бы… — простонал Ваня.

— Обожди малость, сейчас напьёшься. — Дядя Толя, проворно, словно и не было утомительного перехода, скользнул вниз, где журчал ручей.

— Павлик, что с нами будет?..

— Что будет? Вернёмся в расположение, я спать пойду, а ты картошку на всю роту чистить за то, что из-за тебя ползём как улитки… — Павел не хотел быть жестоким, но знал — если брат услышит в свой адрес хоть нотку жалости, почует что-то, то догадается обо всём, впадёт в уныние и тогда, они уж точно своих не нагонят.

Он прилёг на пологий склон и постарался расслабить сведенные мышцы. Дождь кончился. Многотонные кучевые облака съели полнеба, но и этого им было мало — пожирая друг друга, они кружились, будто ведьмовское варево в котле, отлетая за горизонт, наверняка и там проливая холодный майский дождь. Но хотя бы теперь на немцев.

Павел искоса глянул на брата и вспомнил день, когда впервые его увидел. 1904 год, он на лето вернулся из лицея, и когда нянечка внесла в залу белый свёрток, даже представить не мог, что это его новорождённый братец. Отец и мать не особенно распространялись о такого рода событиях. Иван постоянно рыдал, причём столь горестно и безутешно, что он слышал его плачь, где бы ни находился и тут же, бросив дела, спешил на помощь. Пятнадцать лет спустя пришла война. Павел в который раз проклял себя за глупость, что взял брата с собой: как он мог только подумать, что изнеженный Ванечка выправится в солдата?

Дядя Толя и Иван кемарили. Они проснутся не позже, чем через пятнадцать минут и поползут дальше. Вдруг шорох сверху. Павлу на этой войне уже довелось убивать, не раздумывая он сжал ружье, пополз к краю. Тишина. Хмурое небо висит так низко. Никого. Подняв голову чуть выше, он разглядел черные сапоги в глине — почти перед самым носом. «Schweine!» — а следом выстрел в лоб, эхо которого гуляло по полю целую вечность.

5.

— Сергей, вернись. Ты нужен.

— Я не хочу больше этого, найдите другого…

— Вернись!

И снова глубокий судорожный вдох. Большие фиалковые глаза, ласково смотрящие прямо в душу. Крылатая девушка, склонившаяся над ним и ровный серый свет, который никогда не меняется. Ему что-то говорили, наверное, пытались поддержать — он не слышал. Перед глазами стояло лицо Ванечки, молящегося, а потом молящего о помощи. По небритым щекам текли слёзы Павла.

«Не уберег братца. Не уберег!»

Сергей, кажется, всё понял. Взглянул на Мару и отвернулся — она была ему противна.

«Стоит. Смотрит, будто что-то понимает. Улыбается ещё. Вселенской добродетелью аж всё затопила. Удавил бы. Сука, всё из-за нее. Кругом сплошная ложь — я для нее, для них ровным счётом ничто. Единственное, чего добивается, чтобы от меня — Сергея? Павла? Валерия Сергеевича? И пустого места не осталось, чтобы мы растворились и в конце концов уступил место умершему миллионы лет назад Восьмому».

— Друг, ты ошибаешься, — мягко заметил херувим, — она всё это сама прошла. У нее получилось — получится и у тебя.

— Как скажешь, мне уже всё равно… Продолжаем. Не надо больше останавливаться…

— Не спиши, ты уверен, что выдержишь?

— Нет, не уверен, но эти… Они переполняю меня, я теряюсь в их воспоминаниях, как будто меня нет…

— Потерпи, потерпи, сейчас станет легче.

«Не верю. Легче мне уже не станет».

Сергея мелко потряхивало, как от холода.

— Я потерплю. Постараюсь… — шепнул он, проваливаясь в новую жизнь, чтобы встретить новую смерть.

Сколько всего он прожил жизней? Ответа нет. Они полетели мимо, как опавшие листья на сильном ветру: на мгновение приближались, становясь настолько яркими, полными переживаний и чужих страстей, что Сергей полностью в них растворялся, теряя себя, а затем отступали, оставляя в его памяти выжженный шрам.

Его зовут Ярик — Ярослав. Ему десять лет. Он сбежал с соседскими мальчишками в лес, чтобы пропустить сенокос. Отстал от ребят, заблудился и умер, попав в волчью яму.

Он дородная дивчина Фрося. Мать с отцом всю весну били челобитные, чтобы барин взял Фросю к себе в дом — смотреть по хозяйству. Барин взял её, сначала в дом, потом во всех прочих смыслах. Фрося рыдала. Бабий век. Когда пузо уже невозможно стало прятать, она утопилась.

Он древняя старушка Марфа, похоронившая трёх сыновей. Соседка позавидовала её урожайной репе и возвела напраслину, назвав ведьмой. Селяне поверили и от греха подальше спалили в запертом доме под ночь Творилы, как завещано пращурами.

Бурлак на волге. Разорившийся крестьянин, ставший разбойником. Вольнодумная барыня, державшая холопов в ежовых рукавицах. Красивая немая девка, принесённая в жертву Велесу. Полноокая дивчина, угнанная в полон татарами… И снова, и снова, и снова…

— Гвидон, он плохо выглядит, ты уверен, что всё в порядке? — Марина вытерла полоску слюны, стекающую из уголка рта Сергея. Бледный он стонал, порой вскрикивал, как в агонии. Зрачки бешено вращались под веками. — Прибора показывают, он на грани.