Чтение онлайн

Первое, что он увидел, подняв голову, - это бездушное лицо женщины, которая любила его больше всех на свете, которая приютила его и Соньку после того, как алкаши-родители бросили их, которая искренне по-матерински заботилась и никогда не жаловалась на жизнь, даже когда им нечего было есть и нечем было платить за коммуналку. Теперь это лицо смотрело на него пустыми, ничего не выражающими глазами. Была только оболочка, которую он когда-то называл бабушкой, а сейчас не мог назвать никак.

Эта женщина теперь даже отдалённо не походила на его бабушку. По крайней мере он больше не видел хотя бы внешнего сходства. Она смотрела сквозь него, мимо него, куда-то в пустоту, и лицо её было серым, застывшим, с чёрными прожилками вен, проступившими сквозь кожу. Бабушка едва протянула скрюченные пальцы в его сторону, царапнув по стеклу, и начала шамкать ртом, издавая нечленораздельные звуки. Она не узнавала его. Она вообще ничего не узнавала. И за её спиной, на заднем сиденье, копошилось что-то маленькое.

— Ммм! — Яша не выдержал и зажал себе рот ладонью, чтобы не закричать, но мычал от боли так, что звук прорывался сквозь пальцы, и вновь хотелось проораться, завыть и свернуться в клубок.

А когда к окну прильнуло искажённое личико Сонечки, когда он увидел её пустые глаза, в которых не осталось ни капли той зелени, что он так любил, и рот, открывающийся в беззвучном оскале, он вовсе потерял почву под ногами и рухнул на колени прямо в снег, даже не почувствовав холода. Он ревел. Ревел как мальчишка. Это уже даже была не боль, а настоящая агония, раздирающая душу на куски, выворачивающая нутро наизнанку. Он крутил ужасные воспоминания этого дня как страшную хронику, как киноплёнку, зажёванную в проекторе. После того как начал падать снег, некоторые коллеги почувствовали себя плохо. Многие падали в обмороки или просто засыпали прямо на рабочих местах, за столами, в коридорах, на постах. Скорых приехало много, десяток машин с воющими сиренами заполнили двор, и никто никак не мог понять, что вообще происходит. Сверху пришла информация о «стаде», идущем из Азии. Никто, кроме верхов, не понял сначала, что за стадо такое, но потом всех еще дееспособных и адекватных экстренно собрали в переговорке, закрыли двери и включили экран.

Когда Яша узнал, что мост, единственную связующую нить их города и Хэйхэ, будут взрывать, он опешил. А потом, когда показали странные и страшные записи из Китая, когда он увидел, как люди пожирают друг друга на улицах, как падают с балконов, как бегут, охваченные огнём, все поняли, что происходит.

К сожалению, всё закрутилось слишком быстро. Люди обращались один за другим, многие были в ужасе и панике, даже военные были в шоке, многие дезертировали, бросая посты. А мост так никто и не подорвал. Просто не успели. Яша чуть не поседел от пережитого на работе за эти несколько часов. Ему пришлось убить пару коллег, коллег, с которыми он ещё утром пил кофе, ел курабье и обсуждал, что за хрень творится в Китае и Корее. Они обратились прямо во время смены, набросились на других, и выбора просто не осталось. Он понимал, что если мост так и не подорвут, если стадо хлынет через реку, то его семью попросту сожрут в первые же часы. Поэтому их срочно надо увозить, любой ценой, несмотря на приказы и запреты. Но откуда же ему было знать, что правительство решит пожертвовать пограничными городами, чтобы спасти основную часть населения страны? Что их просто законсервируют здесь, за запертыми выездами, как живой щит, как заслон, который временно сдержит безумие, пока остальные будут спасаться.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, чувствуя, как дрожат колени от испытываемых переживаний. Посмотрел на лица своих самых близких и любимых женщин, прильнувших к стёклам, царапающих их пальцами, и взмолился:

— Простите меня… Умоляю… Простите меня… Мне не хватит духу… Не могу я…

Он отвернулся, не в силах больше видеть их, и сел на капот, чувствуя, как холод металла проникает сквозь штаны, но это было ничто по сравнению с моральной болью.

Яша не знал, сколько сейчас времени, но, кажется, уже было около пяти или шести вечера. Темно было. Темно на небе, темно в душе, темно в мыслях. Он поднёс табельное к подбородку, уперев дуло в мягкие ткани под челюстью, и глубоко задышал, пытаясь набраться смелости. Было страшно. Он закрыл глаза, но даже через сомкнутые веки вдруг увидел яркий и нарастающий свет. А затем раздался звук, от которого заложило уши, который шёл отовсюду сразу, вибрируя в груди, в костях, в самой земле. Небо полыхнуло оранжевым. Потом ещё раз. Потом сбоку. С другой стороны. Затем сзади. В следующее мгновение ударная волна начала накрывать всё вокруг, сметая всё на своём пути, вырывая деревья с корнем, переворачивая машины, снося крыши домов, постепенно подбираясь к Яше и его семье.

Странно... Почему же он именно сейчас испытывает облегчение? Почему в столь отчаянную и последнюю секунду его жизни? Почему ему больше не страшно? Почему же он улыбается сквозь слёзы, чувствуя, как горячий ветер всё разогревается и сильнее дует в лицо, как снег вокруг начинает плавиться и испаряться.

Наверное.... наверное, потому что теперь он снова будет со своими девочками. Они будут вместе. Вместе и в безопасности.

— Оля! Лёнька! — Руслан не успел толком прийти в себя после катастрофы, как сразу же начал искать детей, ибо родительский инстинкт оказался сильнее боли, шока и всего остального, что с ним только что приключилось. Голос его срывался на хрип, и в нём было столько отчаяния, что даже те, кто лежал рядом раненый, поворачивали головы в его сторону, хотя таких криков вокруг хватало: кто-то выл от боли, кто-то от ужаса, кто-то просто звал близких, надеясь услышать ответ.

Он полз по обломкам зала, по разбитой мебели, раздирая руки о торчащие щепки и острые края пластика, и ему даже приходилось переваливаться через трупы и раненых, которые стонали и просили о помощи, но он не мог им помочь, потому что внутри горело одно-единственное: найти своих детей. Наконец, когда головокружение и шок слегка отступили, он сумел подняться на ноги и оглядеться, цепляясь за стену, чтобы найти опору и снова не упасть. Находиться здесь было опасно, так как обломки продолжали сыпаться с верхних этажей и пробитой крыши, грохоча и поднимая тучи пыли, от которой першило в горле и слезились глаза, поэтому он старался быть аккуратным и лишний раз смотреть наверх.

Малышей, к его ужасу, нигде не было видно. Он поковылял к тому месту, где в последний раз оставил их, перешагивая через искореженные кресла и куски арматуры, но на том месте оказался сплошной завал из бетонных плит и перекрытий, а между ними разливались лужи крови.

В левом боку он почувствовал резкую боль, на самом деле он её и до этой секунды чувствовал, просто на фоне шока и страха за детей эта боль меркла, затаивалась на задворках сознания. Он посмотрел на свой бок и увидел, что из него торчит кусок пластикового подлокотника, тёмно-серый, с острым сколом, из раны вокруг него сочилась кровь, пропитывая рубашку и куртку. Видимо, когда боинг влетел в здание аэропорта, его отбросило на сидения с такой силой, что подлокотник вошёл в тело, как нож в масло.

Он уловил движение справа от себя: какой-то тощий мужик еле передвигал ноги в сторону туалета, шатаясь и хватаясь за огрызки стен, оставляя на них кровавые отпечатки ладоней.

— Эй! Эээй! Парень! — Руслан обратился к нему, пытаясь перекричать шум и чужие стоны.

Парень посмотрел на него как сквозь стекло, его лицо было окроплено кровью, из ушей стекали тёмные струйки, и он, казалось, вообще не понимал, где находится и что происходит. Руслан на мгновение испугался, что привлёк внимание зомби, замер, вжимая голову в плечи, но парень продолжил шагать дальше, даже не замедлившись.

— Парень, ты не видел тут двоих детей? — крикнул ему вслед Руслан. — Мальчика семи лет и девочку четырёх? Парень, прошу, помоги мне! Помоги найти моих детей!

— А кто мне поможет? — Илья остановился и с трудом повернул к нему голову.

— Что? — недоумённо переспросил Руслан, не понимая, что тот имеет в виду.

— Оглянись! — Илья обвёл рукой зал, полный тел и раненых. — Тут всем помощь нужна!

Он развернулся и пошёл дальше. Теперь вместе с рукой болела и грудина, при каждом вдохе в груди что-то щёлкало и отдавало острой болью в рёбра. Он скривился, закусил губу до крови, чтобы не застонать. Проход к туалету практически полностью завалило обломками, но у стены виднелось узкое пространство, лаз, куда можно было протиснуться боком. Илья глубоко вдохнул, готовясь к боли, и тут же зашипел, чувствуя, как в груди всё протестует против такого количества воздуха. Он аккуратно подошёл к узкому проходу и стал потихоньку пробираться, стараясь не касаться обломков, чтобы не обрушить на себя ещё больше мусора.

Позади него послышались женские крики, он машинально повернулся на них и со всей дури врезался носом о торчащий кусок гипсокартона, который, как назло, оказался прямо на уровне лица.

— Ай! Сукааа! — взвыл он, зажимая лицо рукой. — Чуть нос себе не снёс! Бляяя!

От такого манёвра у него теперь не только нос болел, но и шея, удар пришёлся и на неё в том числе. М-да, какое-то патологическое невезение у мужика. Не обращая внимания на крики людей и выстрелы, которые доносились из зала, он смог протиснуться дальше, переставляя ноги и матерясь сквозь зубы, и вдруг почувствовал, что наступил на что-то мягкое. Опустив глаза, он увидел верхнюю часть туловища одного из военных. Естественно, тот был мёртв. Но внимание Ильи привлёк не сам солдат, а автомат, лежащий рядом, и разгрузка, в которой угадывались очертания пистолета Макарова, запасных магазинов и финки.

Ему ведь снаряжение уже ни к чему, подумал Илья, глядя на мёртвое тело. А пока военные очухаются и спохватятся, что один из них погиб и его экипировка пропала, он уже снарядится сам и свалит с Жанной, если она, конечно, ещё жива.

— Прости… Мужик… — прошептал он, присаживаясь рядом на корточки. — Прости… Но мне это нужнее.

А потом он вспомнил, что этот бедолага был не один и сюда с ним направились ещё двое, а значит, под обломками лежат минимум два автомата, пара пистолетов и ножи. Но одно тело он видел только наполовину, а оружия на нём не заметил, третьего же мертвеца и вовсе не было видно — всё завалило, а разгребать завал из жадности было не лучшей идеей. Не надо быть скупердяем, надо просто взять то, что лежит на виду, и уходить.