Чтение онлайн

Анжуйская династия возникла в IX в. в области, которую бретонские и норманнские банды оспаривали у Каролингов. Ее основатели, Ингельгер, комендант замка в Турени, и его сын Фульк Рыжий, сделавшийся графом Анжу, получили свои должности за то, что отразили их нашествие. Позднее, в то время, когда Вильгельм Незаконнорожденный и его предки создавали нормандское могущество, страшный Фульк Нерра и Жоффруа Мартел создавали анжуйское могущество. Они сооружали грозные замки. Они вступали в кровавые битвы со своими воинственными соседями: графами Бретани, графами Блуа, герцогами Аквитании и даже с самими герцогами Нормандии. Анжуйский дом присоединил к своим владениям Турень и Мэн, учредил администрацию, держал в своих руках местное духовенство. Он пережил во времена Филиппа I такой же период упадка, как и дом Капетингов: вспомним, что граф Фульк Rechin поделился своей женой Бертрадой с Филиппом; он был, так же как и этот последний, сластолюбцем и обжорой и не препятствовал феодальной анархии разлагать свою сеньорию [211] . К Но затем, в то самое время, когда Людовик VI восстанавливал порядок в королевском домене, Фульк Молодой и его сын Жоффруа Плантагенет [212] выполняли ту же самую задачу оздоровления в Анжу, подчинили себе своих баронов, разрушили опасные замки [213] ; Жоффруа был государь обаятельный, просвещенный, мастер говорить, деятельный. После того как умерли Генрих I Боклерк (в 1135 г.) и Людовик Толстый (в 1137 г.), он выступал на первый план; по своим способностям он был предназначен к блестящим политическим успехам за счет своих бездарных соседей. Ни Людовик VII, которому, впрочем, благодаря неслыханному счастью, удалось к своей королевской короне присоединить герцогскую корону Аквитании, ни Стефан, новый король Англии, не были способны остановить продвижение вперед таких людей, как Жоффруа Плантагенет и его сын Генрих.

Анжуйскому дому в XII в. большую службу сослужил и блестящий ряд государей, отличавшихся воинственностью и административными способностями, и удача в деле заключения, выгодных браков. Жоффруа еще в ранней юности вступил в брак с empress — императрицей Матильдой, вдовой императора Генриха V и дочерью короля Англии Генриха I Боклерка. Генрих Боклерк, лишившийся своих сыновей благодаря крушению корабля Blanche Nef, добился не без труда от своих баронов клятвы признать Матильду наследницей престола. Но когда он умер, Жоффруа и Матильда не смогли получить оставленного им наследства; претендент Стефан Блуаский, сын одной из дочерей Вильгельма Завоевателя и нормандский барон по принадлежавшему ему графству Мортенскому, опередил их: он наложил руку на королевскую казну в Винчестере, надавал обещаний прелатам и баронам [214] и чуть не обманом добился коронования 22 декабря 1135 г. в присутствии двух епископов, нескольких баронов и горожан Лондона [215] . Так возник кризис, изучение которого не лишено интереса с точки зрения конституционной: в некоторых отношениях он напоминает события 1066 г., в других — ловкий ход Генриха I в 1100 г.

Матильда требовала престола себе, ссылаясь на то, что она дочь покойного короля и признана наследницей баронами; она отправила епископа Анжерского в Рим, чтобы он защищал ее права перед папой; однако папа отказался признать ее права [216] . Стефан же ссылался только на право избрания, на условия, заключенные между ним и баронами и прелатами, на согласие церкви; можно было сказать, что он признан королем «на все то время, пока будет вести себя хорошо» [217] , т. е. пока он не будет оказывать какого-нибудь противодействия феодальной и церковной реакции, Через несколько месяцев после своего восшествия на престол он даровал хартию, которая утишила всю злобу, вызванную насилиями Вильгельма Рыжего и энергичной администрацией Генриха I. Он отказался от новых «лесов,» (заповедников), дававших большую прибыль; он обещал уничтожить злоупотребления властью шерифов и «других» и обязался при решении судебных дел вернуться к старинным кутюмам; это значило отказаться поддерживать дело Генриха I, его чиновников и его разъездных судей. Но особенно щедрые обещания опт давал церкви: он-де не только предоставит епископам право раздавать пребенды, распоряжаться доходами с церковных имуществ и вернет церкви все, что было несправедливо у нее отнято со времени смерти Вильгельма Завоевателя, но он не будет больше пользоваться правом регалии во время вакансий епископств и аббатств и предоставит церкви попечение о наказании клириков. Хартия его начиналась так: «Я, Стефан, по божьей милости и с согласия духовенства и народа, избранный королем Англии, помазанный на царство Вильгельмом, архиепископом кентерберийским и легатом святой римской церкви, и утвержденный Иннокентием, первосвященником святого престола римского, даю из уважения и любви к богу свое соизволение на то, чтобы святая церковь была свободна, и подтверждаю по отношению к ней должное ей почтение» [218] . Говорили, что этим Стефан только отказывался от чрезвычайных привилегий. Но в действительности это было отречение от всей политики англо-нормандских королей. На практике же было еще хуже [219] . Частью потому, что он допустил навязать себе частные соглашения, частью от того, что он закрывал на все глаза, при Стефане бароны захватили административную и военную власть, верховный суд, стали чеканить монету, собирать налоги, сооружать замки без особого на то разрешения: в несколько лет было воздвигнуто 1115 замков. Но напрасно он для того, чтобы создать себе приверженцев, на все соглашался, расточал доходы и домены, принадлежавшие короне, принимал к себе на службу фламандских наемников. Никто им не был доволен, и он не смог плыть против течения. В 1139 г. он думал совершить полезный энергичный поступок, а вышла непоправимая оплошность; могущественный Солсберийский епископ Роджер, через членов своей семьи имевший силу в королевской канцелярии и в казначействе, построил несколько замков без разрешения. Стефан отправил его в тюрьму. Тогда произошло крушение. все духовенство обратилось против него, а королевская бюрократия была почти совершенно дезорганизована. Сторонники «императрицы» Матильды одержали большую победу при Линкольне (2 февраля 1141 г.), и Матильда была в свою очередь принята в Винчестере епископом, бывшим тогда папским легатом. Этот епископ винчестерский был родным братом Стефана. Матильда обещала поручить ему руководство церковными делами в королевстве. А он со своей стороны обязался быть верным ей «до тех пор, пока она не нарушит договора». Он устроил «императрице» торжественную встречу после тайного совещания с находившимися в то время в Винчестере епископами, аббатами и архидиаконами и преподнес ей право управления в следующих выражениях: «Бог вынес свой приговор над моим братом и допустил, чтобы он, без моего ведома, попал под власть могущественных людей. Для того, чтобы, королевство не разрушилось за неимением короля, я пригласил вас всех на основании своего права, как легата, явиться сюда. Вчера дело это обсуждалось втайне в присутствии большинства английского духовенства, которому по преимуществу принадлежит право избирать государя и в то же время посвящать его в сан. Призвав прежде всего, как это и подобает, на помощь бога, мы избираем госпожой (domina) Англии и Нормандии дочь короля миролюбивого, короля славного, короля богатого короля доброго и не имевшего себе равного в наше время, и мы обещаем — ей верность и поддержку» [220] . Итак, Матильда была провозглашена «госпожой Англии и Нормандии» в ожидании того, что ее венчают королевой. Но она была угрюмой, сварливой, неловкой, и ее мужу Жоффруа Плантагенету немалых трудов стоило покорить Нормандию. Часть Южной Англии, именно восточная, осталась верной Стефану; западная же признала Матильду [221] ; повсюду с севера до юга была анархия. Была написана очень любопытная история уступок, которые один барон, Жоффруа де Мандевиль, исторгал то у Стефана, то у Матильды: в конце концов он создал себе обширную независимую сеньорию [222] . Упавшая духом Матильда переплыла море обратно в 1148 г., чтобы быть около своего мужа. Жоффруа Плантагенет довел до конца свое дело и умирая (в 1151 г.) оставил своему сыну Генриху княжество, образовавшееся из Нормандии [223] , Мэна, Анжу и Турени, относительно которого можно было думать, что ему суждено существовать отдельно от Англии. Но Генрих Плантагенет, энергичный воитель, решил отвоевать — себе королевство своего деда, Генриха I. Он высадился в январе 1153 г. Стефан был стар и дряхл. В ноябре уже был заключен мир [224] . Генрих, признанный наследником престола и назначенный соправителем, стал королем Англии после смерти Стефана (в декабре 1154 г). Он имел твердое намерение восстановить монархию Вильгельма Завоевателя и Генриха I. На шестьдесят лет было покончено с режимом «соглашений» и с законной организацией анархии. Но церковь и бароны не забыли времена короля Стефана, и наступит день, когда они захотят к ним вернуться.

А двумя годами раньше Генрих Плантагенет женился на Алиеноре, герцогине Аквитанской. У Алиеноры все время, а в особенности в XIII в., была плохая репутация [225] . Сплетники и полемисты раздули ее плохое поведение до абсурда. Однако причиной ее развода с Людовиком VII, по-видимому, была действительно в большей степени неверность, чем сомнения, которые могли явиться у короля относительно законности их брака, ввиду бывшего между ними родства [226] . Сделанная Вильгельмом Тирским и автором Historia pontificalis оценка поведения Алиеноры на Востоке во время крестового похода согласуется с письмом, которое Сугерий отправил королю, чтобы просить — его не продолжать своего отсутствия; а что касается королевы, писал Сугерий, то пусть король сдержит свой гнев до возвращения; тогда уж, он примет какое-нибудь решение [227] . Осенью 1149 г. находившиеся в ссоре супруги возвращались через Рим. Папа Евгений III решил их помирить. «Папа, — рассказывает вполне — осведомленный автор Historia pontificalis, — запретил впредь всякое упоминание о родстве между ними, утвердил их брак на словах и письменно и воспретил под страхом анафемы слушать того, кто будет на него нападать, а также расторгать его под каким бы то ни было предлогом. Это повеление, по-видимому, очень понравилось королю, ввиду того что он сильно, почти как мальчишка, любил королеву. Папа заставил их спать на одной кровати, украшенной за его счет самыми драгоценными материями. В каждый из этих коротких дней прощения он старался дружескими беседами возобновить их нежность. Он почтил их подарками и, когда они прощались с ним, он, несмотря на то, что был человек суровый, не мог удержать слез» [228] . Вот любопытное свидетельство о том, как католические попы всех времен вмешивались в супружескую жизнь; оно проливает также свет на психологию Людовика VII, который, будучи восстановлен против своей жены ревностью и религиозными сомнениями, быстро складывал оружие под влиянием наивной страсти и авторитета, к которому он относился с уважением.

Алиенора вернулась из Рима беременной, но она, как и в предыдущий раз, не принесла Людовику VII наследника мужского пола; она, имевшая потом от Генриха II пять сыновей, родила вторую дочь, и это, без сомнения, послужило обстоятельством, которым враги не преминули воспользоваться для возбуждения неудовольствия в Людовике VII. И когда благоразумный Сугерий умер (13 января 1151 г.) [229] они возобновили нападение. Алиенора, впрочем, не имела никакого желания оставаться с мужем, которого она обвиняла в монашеском образе жизни. В течение этого года Генрих II Плантагенет посетил двор французского короля: атлетическое сложение этого юноши, бывшего на десять лет моложе Алиеноры, произвело на нее сильное впечатление [230] . «Людовик, воспылавший ревностью, отправился с Алиенорой в Аквитанию, велел разрушить все начатые укрепления и увел гарнизоны» [231] . Он решил развестись и уже приступил к эвакуации Аквитании. Наконец 21 марта 1152 г. собрался собор в Божанси и объявил о расторжении королевского брака ввиду родства. Папа, вероятно, лучше осведомленный о намерениях Алиеноры, чем Людовик VII, хранил молчание.

Руки Алиеноры так сильно добивались, что она была вынуждена вернуться в Аквитанию тайком и ночью, чтобы ускользнуть от претендентов, которые хотели ее похитить. Очевидно, она уже уговорилась с Генрихом Плантагенетом. Не прошло и двух месяцев, как они поженились (18 мая 1152 г.) [232] . Напрасно Людовик VII, немного поздно заметивший опасность, противился их браку [233] , который делал Генриха, eщe до того, как он стал королем Англии, вассалом более могущественным, чем его сюзерен.

Когда Генрих II был коронован в Лондоне, 19 декабря 1154 г., ему ее было еще двадцати двух лет. Он даровал своим «верным» следующую хартию:

«Генрих, божьей милостью король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, приветствует всех своих графов, баронов и верных, французских и английских. Да будет вам ведомо, что, во славу бога и святой церкви, я пожаловал и возвратил и настоящей своей хартией подтвердил все пожалования и дарения, вольности и свободные кутюмы, которые король Генрих, мой дед, им дал и пожаловал. Также еще я делаю отмену и жалую уничтожение, от себя и от своих прямых наследников, всех дурных обычаев, которые он уничтожил и отменил. А посему я хочу и крепко приказываю, чтобы святая церковь и все графы и бароны и все мои люди имели и держали все эти кутюмы и дарения, и вольности, и свободные обычаи свободно и спокойно, хорошо и мирно, полностью от меня и от моих прямых наследников для себя и для своих прямых наследников также свободно, спокойно и полностью во всем, что король Генрих, мой дед, им дал и пожаловал и подтвердил своей хартией. Свидетельствует Ричард де Люси в Вестминстере» [234] .

Эта хартия вольностей, очевидно составленная нормандцем Ричардом де Люси, одним из самых замечательных министров Генриха II, очень хорошо указывает под своей внешностью болтовни и пустословия программу новой королевской власти. Об избрании духовенством и народом, об утверждении святым престолом, об отказе от дела короля Генриха I здесь нет и речи. То, что отменяется и что жалуется, это то, что Генрих I отменил или пожаловал. На двадцать лет анархии набрасывается покров молчания: продолжаться будет царствование Генриха I. Но теперь впервые король обращается к своим «французским» верным, как и к «английским». Генрих II является главой «империи», и с самого своего вступления на престол он заявляет, что будет управлять всей этой империей на основании одних и тех же принципов.

Уже одно умиротворение и реорганизация Англии являются великой задачей. Она побудит Генриха II укрепить границы Англии, сделать короля Шотландии и уэльсских вождей своими вассалами, начать завоевание Ирландии. Но Генрих II будет прежде всего французским государем: большую часть своего царствования он проведет в своих владениях на материке [235] . Обладание Аквитанией впервые поставит короля Англии в сношения с югом. Генрих II выдаст двоих из своих дочерей за короля Кастилии и короля Сицилии, заключит союз с королем Арагона, будет пытаться овладеть графством Тулузским, доставит одному из своих сыновей владение Савойей, быть может, будет мечтать о том, чтобы сделаться императором.

Его сын Ричард позволит себе прельститься Средиземным морем и Востоком, будет некоторое время вести себя в Сицилии, как хозяин, завоюет остров Кипр, пожелает распоряжаться престолом Иерусалимского королевства и после своей неудачи с крестовым походом будет мечтать о новом походе и о возложении на себя императорской короны в Константинополе.

Люди, перед глазами которых открывались такие горизонты, были сотворены для грандиозных предприятий. Генрих II и его сын Ричард Львиное Сердце, имея очень различный характер, были, однако, оба честолюбцами и беспокойными непоседами.

Один из лучших писателей т ого времени, Петр Блуаский [236] дал нам характерный портрет Генриха II, которого он знал близко:

«Это, — говорит он, — человек с рыжеватыми волосами, среднего роста; лицо у нега львиное, четырехугольное, с глазами на выкате, наивными и кроткими, когда он в хорошем настроении, и мечущими молнии, когда он раздражен. Его ноги, какие бывают у кавалериста, широкая грудь, руки атлета выдают человека сильного, ловкого и смелого. Он нисколько не заботится о своих руках и надевает перчатки только, когда держит сокола. Одежда и прическа его удобные, без всякой роскоши. Он борется с тучностью, которая ему угрожает, при помощи умеренности в упражнений, и благодаря ходьбе и езде верхом он сохраняет свою молодость и утомляет самых сильных своих спутников. С утра до вечера, без остановки, он занимается делами королевства. Он никогда не садится, кроме тех случаев, когда едет верхом или принимает пищу. Случается ему в один день совершить верхом поездку, в четыре или пять раз большую обычной. Очень трудно знать, где он находится и что он будет делать в этот день, так как он часто меняет свои намерения. Он подвергает жестокому испытанию выносливость своей свиты, которой приходится иногда проблуждать три-четыре Мили по незнакомому лесу, ночью, и спать в грязных лачугах. Но таким образом, в то время как другие короли почивают в своих дворцах, он может застать врасплох и привести в замешательство своих врагов, и он за воем наблюдает, особенно стараясь судить о тех, кого он поставил судьями над другими. Когда он не держит в руке лук или меч, он находится в совете или занят чтением. Нет человека более остроумного и красноречивого, и, когда он может освободиться от своих забот, он любит — спорить с учеными. Он великий строитель: идет ли дело о возведении укреплений, устройстве ограды для охотничьего парка, или садка для рыбы, или же о постройке дворца, — никто не может быть более ловким, ни более великолепным. По своему нраву он спокоен в опасности, сдержан в счастии. Он ненавидит кровопролитие и считает мир самым желанным благом, которое только может дать король своему народу. Чтобы его поддержать, он принимает на себя величайшие труды, и для него он собирает и тратит — огромные богатства, так как он предпочитает добиться мира деньгами, чем оружием; именно для него он наводит страх на вельмож, смиряет гордых, строит замки, заключает договоры и союзы. По отношению к окружающим он показывает себя ласковым и щедрым. Когда он даровал кому-нибудь свое расположение, то с трудом лишает его; но если он почувствовал к кому-либо отвращение, то уже не легко допустит их до близости к себе. Духовным лицам [237] , которые советуют ему быть милосердным до отношению к врагам он отвечает, что не может найти в своем сердце столько терпения и смирения. Однако своих сыновей, несмотря на их возмущения с оружием в руках, которые должны бы были повлечь за собой лишение наследства, он не может и не хочет обездолить; его сердце на это неспособно.