Чтение онлайн

Другие писатели того времени (в особенности повествователь Вальтер Maп, бывший одним из капелланов Генриха II) и превосходные хронисты конца XII в. в общем подтверждают описание физического и морального образа, сделанное Петром Блуаским. Некоторые прибавляют к нему черты, отмечать которые Петр избегал. Генрих II был великим развратником и не пощадил одной бретонской барышни, своей племянницы, которая была ему вверена в качестве заложницы [238] , ни даже невесты своего сына Ричарда, Аделаиды, сестры — Филиппа-Августа, заботу о воспитании которой он взял на себя. Все, кто к нему приближался, отмечали его суетливость, неспособность оставаться в покое, даже в церкви, его припадки ярости. Очевидно, у него был порок нервоз, переданный ему по наследству его предками, анжуйскими графами XI в.; этот порок даст себя знать в полной мере в физической и моральной конституции Иоанна Безземельного, последнего сына Генриха II. Но Вальтер Maп, хотя и указывает на мучения, которые причиняла его окружающим нетерпеливость этого вечного путешественника, этого беспокойного человека, не боявшегося досаждать половине христианского мира, тем не менее восхищается его простотой, добродушием, интеллектуальной одаренностью и справедливо указывает на то, что у него был склад ума юриста и политика.

Личность Ричарда Львиное Сердце, который как-никак сумеет все-таки поддержать дело своего отца, менее сложна [239] . Физически он был похож на Генриха II, но более высокого роста и стройный; и только под конец своей жизни, изнуренный всякого рода излишествами и перемежающейся лихорадкой, которую он схватил, вероятно, в болотах Пуату, он стал менее крепким и начал толстеть. Но он оставался всю свою жизнь деятельным и подвижным, как и его отец. Генрих II и Алиенора дали ему в наследие свою пылкость и буйность. Ричард мог быть великодушным и благодетельным, но также и мстительным и жестоким. Он почувствовал жестокую ненависть к своему отцу и чуть не убил его. У него бывали припадки безумного гнева. Автор Histoire de Guillaume le Marechal (Истории Вильгельма Маршала) изображает его нам осыпающим грубыми ругательствами папского легата и угрожающим ему побоями [240] . Эта пылкость находила себе полное удовлетворение в охоте и войне, которые он любил больше всего. Он презирал мир, для поддержания которого его отец приносил столько жертв. На поле сражения он увлекал своих соратников примером храбрости, которая вошла в поговорку; его прозвище Львиное Сердце упоминается в современном рассказе о его подвигах в Святой Земле. Наконец, этот эпический герой имел от своей матери вкусы южанина, любил выступать в пышном наряде, заставлять говорить о себе и легко сочинял стихи на французском и провансальском языках; не совсем лишенный чувства порядка и организации, он, однако, мало заботился об управлении и об юридических реформах. Это был легендарный богатырь, и его история действительно скоро стала достоянием легенды [241] .

В царствование такого короля, как Ричард Львиное Сердце, монархическую прерогативу поддерживали канцелярии и чиновники, в то время как король гонялся за приключениями. Именно они под руководством Генриха II восстановили относительный порядок и укрепили его власть в его обширной державе.

Утверждали, что Генрих II старался окружить себя только английскими советниками и служащими [242] . Это ошибка, которая может привести к непризнанию совершенно космополитического характера анжуйских королей. Генрих II читал по-латыни, понимал языки провансальский и итальянский, говорил по-французски и не знал английского языка [243] ; он мало жил в Англии, и, загнанный своими врагами, он не думал искать убежище в Англии, а отправился умирать в страну, в которой провел детство, в Анжу. Сын его Ричард душой был аквитанец и почти всю свою жизнь провел на материке, даже будучи королем. Еще в XIII в. Иоанн Безземельный и Генрих III окружали себя уроженцами Пуату и фламандцами. Конечно, в туче чиновников, ставшей такой густой, что Петр Блуаский сравнивал ее с тучей саранчи [244] , было очень много местных чиновников, которые жили и умирали на своей родине. Но Генрих II умел использовать самых способных из них так, как он это считал лучшим, и отправлять их туда, куда он хотел; разнообразные формулы королевской канцелярии подчеркивают то дробность его империи, то ее единство; и если он иногда обращается со своими письмами к своим «верным» и к своим служащим такой-то отдельной страны, то, с другой стороны, он очень часто обращается «к своим верным во Франции и в Англии» или «ко всем своим служащим всей Англии, Нормандии, Анжу, Турени, Аквитании», а это значит не только то, что все должны этому повиноваться, но что некоторые из них постоянно перемещаются и служат во всех частях его империи. Как и деньги из его казны, его служащие то и дело переплывают море туда и обратно. Французы и англичане перемешаны в списках баронов и чиновников, свидетельствующих его акты или творящих суд в его ассизах, чьи бы интересы в них ни обсуждались — английские или нормандские [245] . Канцлерами Генриха II были: Фома Бекет — нормандец; Рауль де Ваннвиль, который сначала был ризничим руанской церкви, а канцлерство затем сменил на епископскую кафедру в Лизьё; наконец, Жоффруа, незаконнорожденный сын короля; король одновременно с канцлерством наделил его титулами и замками по ту и по другую сторону Ламанша. Канцлером Ричарда Львиное Сердце был нормандский клерк Вильгельм Лоншан. И еще один нормандец, Ричард де Люси, прославился как судья и администратор; он несколько раз управлял Англией во время отсутствия Генриха II. Зато отчетность и казначейство Нормандии были приведены в порядок англичанином, Ричардом Ильчестерским, который был, по-видимому, лучшим финансистом того времени, вместе с Ричардом Фиц-Нилем, автором Dialogus de Scaccario (Диалога о Палате шахматной доски). Впрочем, в некоторых случаях очень трудно установить точно, был ли такой-то или такой-то нормандец или англичанин. Готье, которого называют Готье Кутаисский, учившийся в парижском университете раньше, чем сделаться одним из главных чиновников английской королевской канцелярии, был родом из Корнуола; он был епископом Линкольнским, а потом архиепископом Руанским. Ранульф Гланвиль, который был чем-то вроде вице-короля в конце царствования Генриха II, происходил, без сомнения, из нормандского рода, переселившегося в Англию [246] .

Генрих II и Ричард Львиное Сердце имели хороших светских служащих среди своих английских шерифов, своих французских виконтов и сенешалов, или своих высших военных должностных лиц, как например, верный и преданный Вильгельм Маршал. Но те, кто преобразовывал и поддерживал добрые традиции королевской канцелярии, Палаты шахматной доски, судебных трибуналов, кто руководил дипломатией, это все были клирики; король награждал их епископствами, но они и после этого не оставляли своих должностей при нем. В царствование Ричарда часто можно было видеть «курию короля», состоявшую из дюжины членов, среди которых было десять прелатов или клириков, имевших надежды сделаться епископами. Это совместительство должностей церковных и светских вызывало резкую критику. А между тем оно облегчало сношения церкви и государства и во всяком случае являлось для государства источником прогресса и новой жизни. Светский мир в ту эпоху коснел в рутине; и именно в церкви росли политическое понимание и способность к административной и юридической организации. Именно через посредство канонического права, благодаря его методам и его системе изложения, римское право, культивируемое в Болонье, получило некоторое влияние в королевстве Генриха II. Именно церковники, нормандские и английские, создали там юридическую интерпретацию, ввели в право дух системы, привычку рассуждать; и на этом основании можно сказать, что это им английское common law обязано своим существованием. Ассизы и постановления Генриха II, которые так близко напоминают нам каролингские капитулярии, быть может, похожи на них лишь общим для тех и других фамильным сходством с церковными канонами [247] .

Нужно себе представить, что вокруг короля Генриха II — и это придает своеобразие его царствованию — эти канонисты жили подолгу, встречали в курии ученых и полемистов, как Петр Блуаский или Вальтер Man, хронистов, как Гервасий Кентерберийский или Роджер Говден; все эти ученые смешивались со специалистами из королевской канцелярии, из Палаты шахматной доски и из судов, спорили с ними, составляли трактаты по вопросам права и администрации, небольшие политические сочинения и хроники, могли получать назначения на должности то государственные, то церковные. С точки зрения интеллектуального оживления, плодотворной творческой работы, как и во многих других отношениях, курия Генриха II опередила лет на сто капетингскую курию. Однако монархическое усердие всех этих людей было неодинаковым, и они сохраняли за собой свободу слова; так что, если бы нам нужно было, исходя из их писаний и действий, в двух словах определить английскую королевскую власть этой эпохи, сказать, что она была феодальной королевской властью или что она не была феодальной королевской властью, то мы рисковали бы натолкнуться на противоречивые тексты. Необходимо дать себе отчет в том, что у всех у них было неодинаковое понятие о власти короля.

Попробуем представить себе общие элементы, а также различия их понятий об этом. Каково учение юристов курии? Каково учение церкви? А что думают бароны, которых король созывает в курию, если они вообще что-нибудь думают?

Для постоянных советников, которые ежедневно трудятся над расширением королевской прерогативы, эта последняя не имеет пределов. «Quod principi placuit, legis habet vigorem», — скажет позднее Гланвиль, ссылаясь на институции. Уже казначей Генриха II в своем Диалоге о Палате шахматной доски, техническом трактате о публичных финансах, вводит в него, впрочем, из чисто личных соображений, аналогичную теорию. Короли, — говорит он, — должны иметь возможность делать большие расходы для сохранения своего королевства, и их чиновники обязаны ревностно блюсти их финансы; среди этих чиновников совершенно не запрещено находиться и духовным лицам, даже в качестве казначеев; так как служить государю — это значит служить власти, установленной богом; всякая, власть от бога; это учение церкви. Но Фиц-Ниль подчеркивает это и высказывает следующее убеждение:

«Возможно, что короли не входят в рассмотрение права, а руководствуются лишь обычаями страны или тайными побуждениями своего сердца, или даже принимают совершенно произвольное решение. То, что они делают, не должно быть ни — оспариваемо, ни осуждаемо теми, кто ниже их, так как их сердце и движения их сердца в руке божьей; и решения тех, кому попечение — о подданных вверено самим богом, подлежат суду божьему, а не суду человеческому» [248] .

Таким образом, для того чтобы устранить аргументы, которые выдвигают против священников-чиновников, Фиц-Ниль приходит к теории королевского абсолютизма и обходит молчанием оговорки, которые делает церковь относительно божественного права королей. И он не единственный, который так искажает церковную доктрину. Мы знаем от Иоанна Солсберийского, что Генрих II находил в некоторых епископах худших своих льстецов. А во времена Генриха I именно какой-то священник из курии советовал, чтобы король Англии стал проявлять чудодейственную силу исцеления, при помощи которой был поднят престиж Капетингов [249] . В эпоху Генриха II эта традиция уже настолько твердо установилась, что Петр Блуаский, вообще не склонный к лести, не оспаривает ее, и в этом он видит основание для оправдания священников-чиновников. «Я должен признать, что помогать сеньору-королю — дело святое, так как он свят и помазан от господа, и не напрасно, он получил посвящение посредством помазания на царство, действительность которого, если ее не ведают или подвергают сомнению, может быть вполне удостоверена исчезновением паховой язвы и исцелением золотухи [250] .

Королевская канцелярия дает официальное, выражение для этих притязаний. Формула «король божьей милостью», лишь случайно попадающаяся в течение столетия, следующего, за завоеванием, становится обычной в, дипломатике Генриха II и его преемников, начиная с начала 1173 г.; и было замечено, что это утверждение божественного права совпадает со временем, когда Генрих II совершил публичное покаяние в Авраншском соборе (27 сентября 1172 г.) по поводу убийства Фомы Бекета. С этих пор канцелярия упорно формулирует это монархическое притязание в подписи актов [251] .

И тем не менее церковь, а за нею и светские подданные, сохраняют понятие об избирательной королевской власти. Это и есть настоящее церковное учение, которое, однако, не исключает мысли о том, что королевская власть, как вообще всякая власть, идет от бога. Как мы видели, Стефан смиренно признал, что обязан своей короной избранию церкви и народа, посвящению архиепископа кентерберийского, и даже утверждению святого престола. В 1141 г. его родной брат, епископ винчестерский и легат, покинул его потому, что он был побежден и захвачен: Линкольнская битва была своего, рода судебным поединком. Бог высказался за Матильду, тем не менее Матильда, «госпожа Англии», не была помазана королевой, и в этом — символ того, смятения в мыслях и противоречия, в которые погрузилась тогда Англия.

При восшествии на престол Генриха II произошло, обратное: не было совещания духовенства и баронов, и Генрих, который начал восстанавливать порядок в, Англии, сам твердой рукой захватил власть. В силу наследственного права и в силу соглашения, которое он заключил со Стефаном, «он взял свое королевство при приветственных кликах всех» [252] , «был избран всеми» [253] и даже не потрудился, как мы это видели, упомянуть об этом единогласном избрании в своей хартии; наконец, он был без промедления помазан на царство. Значило ли это, что церковь отказывалась от права, которое она себе присвоила, обсуждать и взвешивать достоинство кандидата на престол самостоятельно или по соглашению с баронами? Генрих II был не из тех, которые готовы были признать за ней это право. Был способ, употреблявшийся Капетингами, чтобы избежать кризисов в престолонаследии и освятить первородство, — это соправительство. И Генрих II прибег к этому способу при обстоятельствах, которые ясно указывают на столкновение понятий об этом между монархией и церковью. В 1155 г. он заставил признать своего старшего сына своим наследником в большом собрании баронов. В 1170 г., когда король был в открытой борьбе с архиепископом кентерберийским и Фома Бекет укрывался во Франции, он созвал торжественное собрание курии в Лондоне и добился того, что Генрих Молодой, едва достигший шестнадцати лет и не посвященный еще в рыцари, был коронован как король. Коронование было поручено архиепископу Йоркскому и произошло в присутствии одиннадцати английских и нормандских епископов, которые не посмели ослушаться короля. Напрасно папа противился помазанию на царство, которое совершал не архиепископ кентерберийский, что являлось нарушением его прерогативы. При этом не было сделано никаких нововведений в формуле присяги, хотя святой престол требовал, чтобы государь отныне клялся соблюдать церковные права и вольности, в частности права кентерберийской церкви [254] . Словом, коронование Генриха Молодого казалось победой королевской власти над церковью. Но победа была непродолжительной. Обстоятельства показали, что Генрих II ошибся и что соправительство могло явиться опасным оружием в руках мятежного сына. Генрих Молодой считал себя, в силу помазания, таким же королем, как и его отец, и против того, кто заставил его короновать вопреки святому престолу, искал опоры в церкви и в папе [255] . После преждевременной смерти Генриха Молодого король отказался от применения соправительства и до самого конца своей жизни не соглашался позволить Ричарду Львиное Сердце просить у баронов признания своего наследственного права [256] .

Церковь и бароны признали Ричарда королем беспрекословно, Его и боялись, и в то же время он был очень популярен. Но его помазание на царство было отпраздновано с необыкновенной пышностью, и церковь умножила церемонии и формальности, так что ритуал, установленный тогда, стал на будущее время традиционным правилом [257] . Это было, по крайней мере, по форме отместкой со стороны церкви. Она отомстила гораздо серьезнее, когда рана, полученная в сражения, неожиданно унесла Ричарда в 1199 г. [258] . Кто теперь будет королем? По-видимому, соратники Ричарда поклялись ему у смертного одра признать его брата Иоанна, младшего из детей Генриха II [259] , но измены и непостоянство этого юноши сделали его подозрительным. Ему можно было противопоставить его племянника Артура, сына Жоффруа Бретонского, четвертого сына Генриха II; но Артур воспитывался при дворе Филиппа-Августа. Архиепископ кентерберийский Губерт Вальтер был в то время в Нормандии, и автор Истории Вильгельма Маршала передает нам разговор, который архиепископ имел с маршалом [260] . «Следовало бы поспешить с избранием, — сказал этот последний, — сир, кого мы должны сделать королем?». «По праву, — отвечал архиепископ, — мы должны сделать королем Артура». Вильгельм отклонил эту мысль: Артур находился в руках короля Франции и не любил англичан. Губерт Вальтер присоединился к его мнению, переплыл море обратно и добился, не без труда, согласия баронов Англии, тогда как бароны Бретани и областей, расположенных на берегах Луары, признали Артура. Архиепископ кентерберийский воспользовался этими благоприятными обстоятельствами, чтобы торжественно утвердить учение об избирательной королевской власти. По прибытии Иоанна в Лондон, «архиепископы, епископы, графы и бароны и все те, кто должен был присутствовать на его короновании, собрались, и архиепископ, стоя посреди собрания, сказал следующее: «Слушайте все. Знайте, что никто не может наследовать другому в качестве короля, если он не избран предварительно всем королевством единодушно после призвания духа святого и в силу превосходства его нрава, заранее намечающего его, по примеру и наподобие Саула, первого из помазанных на царство королей, которого господь предложил своему народу, хотя он не был ни сыном короля, ни, королевского рода; таким же образом после ново королем был Давид, сын Иессея; один вследствие своей силы и пригодности к королевскому сану, другой вследствие своей святости и смирения… Впрочем, если кто-нибудь из рода покойного короля превосходит других, нужно согласиться на избрание его предпочтительно и возможно скорее. Все это мы говорим в пользу славного графа Иоанна, здесь присутствующего, брата нашего преславного покойного короля Ричарда, не имевшего наследников, которые могли бы быть его преемниками. Иоанн предусмотрителен, мужествен, заведомо знатен, и, призвав милость святого духа, мы все избрали его единодушно, ввиду как его достоинств, так и его королевского происхождения».