Чтение онлайн

Присутствующие, доверяя мудрости архиепископа, поняли, что у него были свои соображения, и, избирая Иоанна королем, воскликнули: «Да здравствует король Иоанн» [261] .

Этот рассказ, который находится только у Матвея Парижского, показался подозрительным и действительно носит на себе печать неточности и спутанности мыслей этого болтливого хрониста; из него не видно, произошло ли «единодушное избрание» до или после речи архиепископа; но есть основания считать заявления Губерта Вальтера по существу своему подлинными. К тому же они являлись естественными в его устах и представляли собой для успокоения королевства двойную выгоду: тем, что окончательно устраняли возражения сторонников Артура, основывая права Иоанна на избрании, а также тем, что связывали совесть нового короля обязательством, придававшим крепость коронационной присяге [262] .

Таким образом в, конце изучаемого нами периода церкви удалось добиться публичного признания ее учения о монархии, которого ни Генрих II, ни его советники не приняли бы. Это учение имело основания теологические и моральные, которые мы можем распознать, так как во времена Генриха II один богослов-моралист, Иоанн Солсберийский, изложил их весьма многоречиво. В этой западной церкви XII в., которая была так богата образованными и искусными клириками, искренними и мужественными людьми, личность Иоанна Солсберийского является особенно привлекательной [263] . Англичанин родом, но в сущности космополит, как и сам король Генрих II, Иоанн Солсберийский учился в знаменитых школах Парижа и Шартра и был знаком с Италией, с римской курией и с тем, что волновало тогда Запад. Около 1148 г. он сделался секретарем архиепископа кентерберийского Теобальда, и независимость его ума так не понравилось Генриху II, что он был лишен всех своих пребенд. Таким образом, он сам лично был жертвой «тирании», когда в 1159 г. писал своего Policraticus, которого он посвятил своему другу Фоме Бекету. Последний приблизил его к себе, когда стал архиепископом в 1161 г.; Иоанн из принципа оставался ему верен в счастии и в несчастии, хотя и сильно порицал гордость и резкости своего друга. Жизнь свою он окончил епископом в Шартре.

Его Policraticus sive de nugis curialium et vestigiis philosophorum [264] представляет собой теоретическое сочинение, в котором можно найти очень общее описание жизни при дворе и ее опасностей, но, главным образом, политическую теорию и моральные рассуждения о способах обеспечить себе блаженство и спасение. Это первая книга средних веков, в которой политическая философия изложена систематически, в порядке и связно. Автор среди этических рассуждений и цитат из священного писания и классических авторов лишь изредка упоминает о монархических и социальных учреждениях того времени. Но Policraticus представляет собой очень ценное изложение в чистом виде учения церкви о правительствах человеческих и о взаимоотношении двух властей, тем более ценное, что Иоанн Солсберийский — Неловок с умом уравновешенным, а не какой-нибудь исступленный фанатик; это скорей спокойный моралист, чем полемист.

Чтобы выразить свою мысль, он прибегает к сравнению, ставшему уже в то время банальным, сравнению политического тела с живым телом, сила которого зависит от хорошего состояния всех органов, и от их гармонии. Ноги — это трудящиеся в поле и в городе; руки — это, войско; желудок — всегда склонный переполняться до несварения и производить смятение в остальном теле — это финансовая администрация; голова — это государь, а сердце — это «сенат», т. е. сановники и советники, его окружающие. Но душа — это религия, которая должна направлять движения политического тела, это духовенство, внушениям которого оно должно следовать.

Теория королевской власти составляет центр системы Иоанна Солсберийского, и она очень интересна. Королевская власть не представляется ему необходимой [265] . Она была бы излишней, если бы человек жил без тяжких прегрешений. Но сильный король необходим, чтобы заставить уважать божественный закон. Эта обязанность придает ему священный характер: он подобие божье на земле, и преступление оскорбления величества заслуживает смерти. Но Иоанн Солсберийский очень остерегается равнять церковную власть с властью гражданской. Они между собой несоизмеримы, и первая господствует над второй. Если государь владеет светским мечом, то только потому, что он получает его из рук церкви, а она его дает ему потому, что не может сама держать кровавого меча. «Государь, следовательно, является орудием духовенства; он выполняет ту долю священных обязанностей, которая недостойна рук духовенства». Отсюда вытекает хорошо нам известная теория престолонаследия. Надо считаться с порядком наследственности, если он в обычае в данной стране. Однако наследственность не является правом непреложным, но если государь, ею намечаемый, шествует по путям господа или лишь немного уклоняется от них, то следует его избрать. Кто будет его избирать? Иоанн Солсберийский, затрудняясь, дает относительно этого лишь смутные и противоречивые указания, соответствующие, впрочем, туманным понятиям его времени относительно этого вопроса. Он, правда, говорит о «благоразумных желаниях верных подданных», и посредничество церкви не представляется ему необходимым во всех случаях, но, очевидно, он склонен верить, что кандидат духовенства окажется самым лучшим.

До сих пор учение Иоанна Солсберийского согласуется с понятиями, ходячими во Франции: с понятиями Аббона в X в.; Ива. Шартрского и Сугерия в XI и XII вв., наконец, с теми, которые сказываются в формулах капетингских грамот. Капетингская монархия является властью, установленной богом для того, чтобы доставлять светские и духовные блага, и Людовик Толстый опоясался «мечом церковным», когда он наказал нечестивых людей. Ив Шартрский говорит, что «справедливо посвящен в короли тот, кому по наследственному праву принадлежит королевство и кого общее согласие епископов и вельмож предварительно избрало» [266] .

Но в Англии в этой теории должно быть уделено место предположению, во Франции не имеющему значения, предположению о невыносимой тирании. Воспоминания о царствовании такого короля, как Вильгельм Рыжий, а также некоторые действия Генриха II, которым не было ничего подобного во Франции, должны были навести английского клирика на мысль о случае злоупотребления властью. Возможно, что грубость императоров по отношению к церкви и к святому престолу в еще большей степени повлияли в этом отношении на Иоанна Солсберийского. Как бы то ни было, он дополнил свое политическое учение теорией тираноубийства. Пока король довольствуется тем, что угнетает своих подданных, Иоанн Солсберийский рекомендует терпение и покорность. Но если он грешит против бога, если он желает попрать религию, то его следует низложить или убить, так как человеку надо предпочесть бога, кто бы ни был этот человек. Без всякого сомнения, автор и не помышлял о возможности применения этого на практике, и в своей переписке он никогда не высказывал мысли, что Генрих II или даже тиран Барбаросса, которого он ненавидел, заслуживают смерти. В то время, когда он писал Policraticus'а, он был увлечен своим логическим умом, им овладевали воспоминания из библии и из классиков [267] . Но церковное учение о низложении и о цареубийство, с какими бы умолчаниями оно ни было формулировано не будет забыто, и англичане позднее начнут его применять.

Заметим при этом, что в XII в. Иоанн Солсберийский и его современники вовсе не думали, что от плохого короля может освободиться народ («Communitas regni») при посредстве своих представителей. Автор ясно указывает, что народ (Communitas — община) не имеет другого представителя, кроме самого короля, и что этот последний всемогущ. Низложение может быть только действием церкви, совершенным для того, чтобы защищать религию, и тираноубийство явится делом отдельной личности: это должна быть Юдифь, обезглавливающая Олоферна.

Вообще, Иоанну Солсберийскому было чуждо понятие о договоре между королем и нацией, так же как о политическом теле, существующем помимо короля; он и не представляет себе, чтобы публичные учреждения могли ограничивать власть короля и препятствовать злоупотреблениям. «Все, — говорит он, — должно устанавливаться только решением ума государя». Это то же учение, что и в Диалоге о Палате шахматной доски. В своей теории о королевской прерогативе он отчетливо отделяется от легистов и придворных епископов, которых он упрекал за их раболепие, только в одном пункте: король не имеет права тиранизировать церковь, т. е. вмешиваться в канонические выборы, присваивать себе имущество или юрисдикцию церкви. В общем Иоанн Солсберийский представляет себе свободу лишь с точки зрения вольностей церкви. Именно это его и интересует. На его взгляд, король, который уважал бы независимость и привилегии духовенства, мог бы себе все позволять, и подданные должны бы были смириться. Это очень ограниченная точка зрения; но ее нужно, понять, если хотят проникнуть в политические идеи того времени и понять генезис великих движений XIII в.

Церковное представление о королевской власти могло бы иметь большую силу уже во времена Генриха II, если бы оно было усвоено баронами. Я не говорю о буржуазии, которая в XII в. имела в Англии еще меньшее значение, чем во Франции. Знать, проникнутая «клерикальным» духом, интеллектуально и морально находящаяся во власти духовенства, могла бы оказать ему содействие, очень опасное для монархии. Но знать и клирики лишь очень редко могли столковаться друг с другом: часто между ними существовал конфликт и всегда — взаимное недоверие. У них не было почти никаких общих понятий. Знатный мог иметь порывы благочестия, жертвовать гордостью и деньгами из страха перед адом, но он презирал клириков так же, как и горожан, и ему не было никакого дела до теории божественного права. На короля он смотрел только, как на сюзерена. Этот сюзерен должен быть большим воякой, щедрым на «guerredons». Мечтою знатного была погоня за приключениями, и хорошим государем был тот, который доставлял — ему для этого случай. К Стефану, несмотря на то, что он. допустил расцвет феодальной независимости, относились с пренебрежением, так как «король, который не может ни взять, ни дать, который не выигрывает, а проигрывает, никуда не годится» [268] . Генрих II, запрещавший турниры и войне предпочитавший дипломатию, был мало популярен. Но «молодой король» Генрих и его брат Ричард, блестящие паладины, были любимы рыцарями. Впрочем, существовало правило морали, которое было обязательно для знатных в их отношениях к монархии; но это было феодальное правило — соблюдение верности, в которой присягали. Самым характерным в этом отношении документом является История Вильгельма Маршала. Написана она была, без сомнения, каким-нибудь герольдом: вся она проникнута феодальным духом. Вильгельм Маршал слывет самым верным из слуг Генриха II, Ричарда и Иоанна. Основным правилом его поведения является соблюдение оммажа. Вот почему он сначала служил молодому королю Генриху против его отца Генриха II, потом королю Генриху II против Ричарда Львиное Сердце, потом Ричарду Львиное Сердце против Иоанна Безземельного и, наконец, Иоанну Безземельному против восставших баронов; и не на том основании, что эти короли были представителями бога на земле, а потому, что эти короли приняли от него оммаж. Он добился от Иоанна Безземельного разрешения принести присягу Филиппу-Августу, чтобы иметь возможность сохранить свои земли в Нормандии, и с тех пор он, несмотря на угрозы Иоанна Безземельного, отказывается сражаться против Филиппа-Августа. Таков феодальный дух и таковы понятия, которые честный знатный человек составляет себе о — своем долге. Многие другие, не столь добросовестные, будут руководствоваться своими интересами и своими страстями. Конечно, когда они объединятся против Генриха III, их будет побуждать к этому, между прочим, и чувство опасности, грозящей их независимости; но лишь гораздо позже, и притом очень медленно и слабо, разовьется в английской знати настоящее политическое сознание.

А пока козыри в руках у королевской власти.

В тот момент, когда Генрих Плантагенет был признан Стефаном наследником престола и заключил с ним Валлингфордский договор [269] , в Англии царили беспорядок и нищета. Повиновались почти только ближайшему владельцу замка. Шерифы, которых сохранил Стефан, собирали лишь очень скудные доходы, да и те не всегда вносили в Палату шахматной доски [270] . Стефан обязался перед своим наследником вернуть отчужденные им домены и королевские доходы, разрушить «незаконнорожденные замки», построенные без разрешения, отослать домой фламандских наемников, назначить в каждом графстве честных и способных восстановить порядок шерифов и чеканить полноценную монету; он должен был также вернуть своим подданным имущество, которым они владели во времена Генриха I, восстановить безопасность духовенству и трудящимся классам. Выполнить эту программу у него не хватало сил, да не было и временя. Эго сделал Генрих II и притом с необычайной энергией и быстротой. Отобрать назад королевские замки удалось лишь после тяжелой борьбы. Но почти в один год Англия была умиротворена [271] . Столь продолжительная и жестокая усобица оставила, конечно, после себя следы: с одной стороны, экономическую разруху, которая побуждала Генриха II избегать больших войн; с другой — усиление опасных элементов в обществе и развитие безнравственных и буйных привычек, что было, без сомнения, первоначальной причиной (это, как будто, не приходило никому в голову) его замечательных полицейских и судебных реформ.