Февраль - кривые дороги
Шрифт:
«Это хорошо, что вы уезжаете из Ленинграда. Климат для вас неподходящий. Но бойтесь промочить ноги. Даже легкая простуда может вам здорово повредить».
Милая Лидия Ивановна? Но теперь уж ничего не сделаешь, разве что действительно сходить в эту кооперацию?
Лина оставила на крыльце чемодан и пошла к реке. Банька стояла на берегу, маленькая, закопченная, и изо всех ее щелей бил пар. Казалось, банька не стоит, а плывет по реке, подняв над собой белые легкие паруса. Когда Лина приблизилась, то увидела — дверь в бане была распахнута, и оттуда слышался хлест веника и счастливый детский захлебывающийся крик:
— Ой, мам, больно!
— Ничего, ничего, до свадьбы заживет.
— Ой, щекотно!
— Терпи?
— Ой, жарко!
— Подлей холодной!
— Да нету ж холодной.
— Ну, так сбегай!
Голенькая, с ведром в руке, выскочила из баньки девчонка. Накинула в предбаннике платок на плечи, калоши на босу ногу и вприпрыжку к реке за водой.
— На лед не ходи! На кладку! — догнал ее сзади строгий голос матери.
— Ладнушки!
Через речку была перекинута кладка — две тонкие жердочки. Девчонка взбежала на них, покачалась немного, потом оглянулась на баньку — никто не видит? — и осторожно ступила босой ногой на лед. Лед оказался крепким, и она спрыгнула с кладки, двинулась по льду к полынье, скользя в калошах, как на лыжах.
Лина испугалась: ведь она сейчас утонет, и крикнула:
— Ты куда?
Девчонка оглянулась и, увидев Лину, показала ей язык, заскользила еще быстрее. И тут лед треснул, и она вместе с ведром окунулась в воду. Калоша свалилась у нее с ноги и поплыла по течению, а девчонка крикнула:
— Лови!
Лина кинулась к ней, но девочка уже сама выбралась из полыньи и поползла по хрустящему льду за калошей. Она ползла быстро-быстро, как лягушка ударяя по льду сразу обеими руками и подтягивая то одну, то другую ногу, и догнала все-таки калошу, схватила ее на бегу. Но тут-то на нее и налетела мать:
— Нанка! Ах, неслушенница! Я кому говорила: на лед не ходи?
Она принялась хлестать Нанку мокрым платком, но та ловко вывернулась, подхватила ведро и пустилась наутек к бане.
Женщина увидела Лину, стоящую по колено в воде, и упрекнула:
— А ты тоже удумала — в воду кидаться. Что б она, сама не выбралась? Тут-то река воробью по колено. Да и то, когда разольется. Эх ты, горюшко…
Потом они сидели в хате и пили чай с медом. Правда, Васильевна (так звали хозяйку) предложила выпить самогоночки для сугрева, но Лина отказалась:
— Не могу. Пахнет.
Васильевна налила себе на донышко стакана, выпила.
— Нанка, огурчиков, живо!
Нанка даже не пошевелилась. Она сидела на кровати, красная, распаренная, и не сводила с новой учительницы больших восхищенных глаз.
— Нанка, я кому говорю?
Васильевна опять принялась отчитывать Лину за то. что та кинулась в воду.
— Вода ледяная, враз простуду схватишь. Ты на Нанку не смотри, она привычная, а ты прямо из города. Нет, бить тебя некому, вот что я тебе скажу!
Лина тряхнула головой, откидывая непослушные волосы, призналась:
— И правда — некому.
— Что, ни отца, ни матери? — встревожилась Васильевна.
— Никого.
Нанка глянула на Лину, да так и замерла с куском хлеба во рту.
— А где же они?
— Умерли. Сразу после войны. Блокаду пережили, а после войны умерли. Я в детдоме воспитывалась. Там было весело. А теперь вот институт закончила и осталась одна. Совсем-совсем одна.
В окно было видно небо, только кусочек его, потому что окно загораживал толстый ствол тополя. Но даже в этот кусочек было видно, как неслись по небу тучи, большие, тревожные, готовые вот-вот пролиться на землю дождем.
Васильевна кончиком платка вытерла с лица пот, пододвинулась к Лине:
— Ну, ничего. Теперь ты не будешь одна. Будем вместе жить — веревочки вить. А ко мне ты привыкнешь, я — баба веселая! Вот только Нанка у меня с дурком растет…
Она поймала Нанку сзади за косу, притянула к себе, стала целовать, а та не давалась, кричала:
— Пусти, пусти!
— Эх, Нанка! Давай-ка лучше споем, а? Что споем, дочушка?
— «Лучинушку», — подсказала Нанка.
Васильевна не стала перечить, облокотилась на стол, подперла ладонями голову и запела:
То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит…
Она запела тихо, чуть слышно, так что Лине почудилось, будто песня родилась не здесь, а прилетела откуда-то издалека, с зеленых полей, из-за синих лесов. Она откинулась к стенке и закрыла глаза. И зашумела лесная дубравушка. Куда исчезли стол, кровать, чайник с отбитым носом? Зашелестели березы, закачались под ветром, низко клонясь к земле. А песня шла все дальше и дальше в глубь дубравы, где стояли, как солдаты на страже, уже не березы, а дубы. Что стерегли они здесь? Разве что тишину? И затихал потихоньку ветер, убаюканный этой небесной тишиной, и тогда становилось слышно, что это «сердце ноет, как осенний лист дрожит».
Усталая, разморенная, Лина опустила голову на подушку и сладко заснула.
— ТЕТЯ ЛИНА, ВСТАВАЙ!
Лина открыла глаза и сначала никак не могла понять, где она и что с ней. Какая-то девчонка трясла ее за плечо, кричала:
— Вставай солнце встречать!
И сама она была похожа на солнце, рыжая, конопатая, но с такой ошеломляющей улыбкой до самых ушей, что Лина тотчас вспомнила: и свой вчерашний приезд, и Васильевну, и даже калошу, которую Нанка все же спасла.
— Доброе утро, Нанка? А мама где?
— Хы, мама, — скривилась Нанка, — она чуть свет в третью бригаду побежала.
— Но сегодня же воскресенье.
Нанка безнадежно махнула рукой:
— У нее никогда воскресений не бывает. — И поторопила: — Ну, вставай же, а то опоздаем.
— Куда опоздаем? — удивилась Лина.
— Как куда? Сережка говорит, если встретишь солнце, весь день будет счастливый. Ты не хочешь, чтоб счастливый?
— Хочу, конечно. А кто этот Сережка?
— Не знаешь? Мой подруг. Ну, скорей же!
Когда наконец Лина оделась и они вышли на крыльцо, солнце уже поднялось над лесом. Было оно большое и красное, даже не красное, а какое-то рябиновое, а над ним золотилось небо и горел внизу лес, весь в отблесках неба и солнца. Такого неба и такого солнца Лина, казалось, никогда еще не видела и улыбнулась Нанке: может, и вправду будут и у нее еще счастливые дни?
— Эх, опоздали! — вздохнула Нанка. — А тогда знаешь что? Пойдем на пасеку, к деду Силычу. Может, медком угостит, а?
Лина усмехнулась: