Чтение онлайн

— Добрый день, — сказал он, — почему ты сейчас погасил свой фонарь?

— Такой уговор, — ответил фонарщик, — добрый день.

— А что это за уговор?

— Гасить фонарь. Добрый вечер…

И он снова засветил фонарь».

Лина перестала читать и задумалась: может, и правда, что у каждого должен быть свой фонарь и этот фонарь нужно зажигать вечером и гасить утром. И так всю жизнь.

Нанка тоже молчала. Конечно же она ничего не поняла в этой сказке и, обидевшись, вдруг сказала:

— А у деда Силыча тоже фонарь есть. Только стекло все закоптилося. Вот.

ВОТ И ВСЕ. Как просто. Она приехала сюда работать в школе, а работать в школе ей нельзя. И надо ж было ей все рассказать директору. Он все расспрашивал и про Ленинград, и про родных, и про здоровье. И она, как дура, как самая последняя дуреха, рассказала ему все. Что у нее слабые легкие и что доктор посоветовал ей переменить климат: «Вы ведь знаете, в Ленинграде постоянно сквозняки, еще с тех пор, как Петр Первый прорубил окно в Европу».

Директор смеялся:

— Вы еще и шутница.

А когда закончил расспросы, сказал:

— Ну вот, уважаемая Лина Сергеевна, подведем итоги. Вы приехали к нам работать, но допустить до работы я вас не могу. У вас туберкулез, а это…

— Но у меня ведь закрытая форма. Вот справка.

— Простите, но справкам я верить не привык. Можете жаловаться на меня куда угодно.

В тот же день Лина уехала в город, в облоно, там ее внимательно выслушали, повертели в руках справку и направили в тубдиспансер. В кабинет врача она не вошла, а влетела:

— Доктор, это беззаконие. Они просто надо мной издеваются. Ведь с закрытой формой можно работать. Для чего же я сюда приехала?

— Успокойтесь и присядьте. Ваша фамилия?

У доктора были большие руки, жизнерадостный голос и маленькая седая кудрявая голова.

— Успокоились? Вот и прекрасно. А теперь разденьтесь. Мы вас послушаем. Так. Прекрасно. Дыхание чистое. Легкие хрипы. Совсем легкие. Прекрасно. Теперь пройдемте в рентгенкабинет.

Когда со всеми процедурами было покончено, жизнерадостный доктор таким же жизнерадостным голосом объявил:

— Легкие у вас прекрасные. Правда, сейчас в них небольшая вспышка. Придется вам выдать бюллетень. Нет, нет, нет, не пугайтесь. Это скорей ради профилактики. Смена климата и все прочее. Организм вообще трудно приспосабливается ко всяким переменам. Ваш в особенности. Погуляйте, отдохните. Если все будет хорошо, к осени я, пожалуй, разрешу вам работать в школе. А сейчас — извините, не могу-с.

— Но что же мне делать, доктор, ведь я умру со скуки?

— Занимайтесь гимнастикой.

И, не обращая больше внимания на Лину, вызвал следующего больного.

Лина возвращалась со станции, шла пешком по размытой весенней дороге и, чтоб хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, мурлыкала себе под нос:

На тебе сошелся клином белый свет… На тебе сошелся клином белый свет…

Нет, даже песня не помогала. А день, как нарочно, был теплый и синий, не то от неба, не то от луж. В лужах тоже было небо, опрокинутое куполом вниз, и в этом небе пели-заливались жаворонки. А что им еще оставалось делать? Сыты, довольны, счастливы. Лина вдруг почему-то вспомнила про картофелину. Мать рассказывала. Она выменяла ее на пальто. Картофелина была большая, с полкилограмма весом, а то, может, больше. Мать пришла домой и положила ее на стол. А для того чтобы отрезать кусочек и положить в кастрюлю, сил уже не хватило. И так она лежала на столе, большая белая картофелина с тремя синими глазками, а мать лежала рядом на кровати и только смотрела на нее. Смотрела, и все. Потом пришла соседка, и они шесть дней варили на этой картофелине суп, но, даже когда съели ее, картофелина продолжала им сниться, такая огромная на чистом пустом столе, такая вкусная…

«А я еще жалуюсь», — подумала Лина и услышала, как сзади мягко подкатила машина. Тот самый шофер, что вез ее в первый раз, распахнул дверцу кабины:

— Садитесь, подброшу.

— Спасибо, я лучше пройдусь.

— Тогда хоть помогите.

Лина заглянула в кабину: на сиденье, раскинув ноги и положив голову шоферу на колени, спала Нанка.

— Как в город ехала, все щебетала, а оттуда — сморило.

— А зачем вы ее брали? — спросила Лина.

Шофер сбоку и как-то странно поглядел на Лину.

— Действительно — зачем? Вот я всегда так: сперва сделаю, а потом спрашиваю себя — зачем?

— Да я не в обиду вам сказала.

— Я тоже не в обиду. Но если рассудить — мать в поле, девчонка бесприглядная, а так все-таки со мной. Да и разве от нее отвяжешься? Репей-девка.

Пока он это говорил, Лина села в кабину, взяла к себе Нанку. Шофер протянул пачку сигарет:

— Хотите?

— Спасибо. Не курю.

— Вот как? — он усмехнулся. — В таких случаях один мой знакомый говорит: черт те что и сбоку бантик.

Они ехали молча, пока не выехали на проселочную дорогу; тут машину тряхнуло, и Нанка проснулась.

— Тетя Линочка! — обрадовалась она. — А мы с Сережкой думали, что ты совсем не вернешься.

— Как видишь — вернулась.

Насовсем?

— Не знаю, Нанка.

Нанка приподнялась и покрутила перед носом шофера растопыренными пальцами:

— Ага, Сережка, а ты говорил: «москвичка, москвичка». Ничего и не москвичка, тетя Лина в Ленинграде жила.

Она посмотрела на Сережку, увидела, что тот покраснел, и тут же перевела разговор:

— Тетя Лина, а Ленинград большой?

— Очень большой.

— И все дома, дома?

— Одни дома, Нанка.

Та на минуту задумалась.

— А где же там хлеб сеют?

Ехать стало куда веселее. Нанка взобралась Сережке на колени и стала дудеть на каждую ворону, присевшую у дороги, на каждого воробья. А когда проезжали березовую аллею, напомнила:

— Сережка, а опохмеляться?

Сережка смутился:

— Некогда. В другой раз.

— Ага, ты обещал. Ты Обещалкин, да? Ну-ка, нажимай на тормоз!

Пришлось Сережке остановить машину. Это была знакомая уже Лине аллея с подвешенными на березах горлачами.

Нанка выскочила из кабины, схватила палку и побежала по аллее, легонько ударяя палкой по горлачам. Горлачи запели в ответ тонко и весело, а Нанка расхохоталась. Бежала и хохотала, словно дразнилась: а ну, кто веселей? Добежав до конца аллеи, она повернула назад и чуть не налетела на Сережку. Тот стоял, расставив широко ноги, и пил из горлача сок. Пил он жадно, большими глотками, а сок стекал по подбородку, лился за ворот синей рубашки.