Чтение онлайн

С высоты своей новой позиции Патнэм бросает взгляд назад – на пройденный им путь, который он теперь характеризует как "долгое путешествие от реализма обратно к реализму" [169] . Он признает, что его концепция внутреннего реализма была неудовлетворительным решением, поскольку она так же, как метафизический реализм, опиралась на картезианское представление о восприятии. Более того, представляя собой вариант "умеренного верификационизма", эта концепция имела определенную антиреалистическую (или, иными словами, идеалистическую) направленность, проявившуюся в признании частичной зависимости мира от сознания и языка. Теперь Патнэм убежден, что проблему реализма нельзя решить простым "склеиванием" элементов метафизического реализма (господствующего в западной философии с ХVII века) и элементов идеалистической картины. Единственный путь – это осознать, что и метафизический реализм, и идеализм, являясь "зеркальными отображениями" друг друга, опираются на одно и то же представление о природе ментального и потому воспринимаются как единственные альтернативы друг другу. Поэтому, только изменив взгляд на восприятие и сознание в целом, считает Патнэм, можно решить проблему реализма.

Как мы уже видели, новое понимание восприятия, предлагаемое Патнэмом, состоит в отказе от его трактовки как некоторого "посредника" между человеком и окружающим миром. Какие же следствия этот измененный взгляд на восприятие имеет для решения проблемы реализма и прежде всего для понимания референции и истины? Согласно Патнэму, картезианская теория восприятия не оставляла иной возможности объяснить референцию языковых выражений как каузальным взаимодействием человека с внешними объектами, обозначенными этими выражениями. Однако учитывая, что значения в этой теории истолковывались как "ментальные образы", локализованные исключительно внутри сознания, каузальное объяснение референции оказывалось задачей столь безнадежной, что оно не раз толкало философов к принятию той или иной версии идеализма. Этому в еще большей степени способствовало и истолкование истины как некоторого выделенного мистического отношения "соответствия".

Естественный реализм, согласно Патнэму, позволяет совсем иначе взглянуть на эти проблемы. Новое понимание истины и референции, хорошо согласующееся с "непосредственно-реалистической" трактовкой восприятия, Патнэм находит в трудах позднего Витгенштейна. Любопытно, что патнэмовское реалистическое "прочтение" Витгенштейна принципиально расходится с распространенным среди аналитических философов мнением об авторе "Философских исследований" как "отце современного антиреализма" [170] . В задачи нашего исследования не входит рассмотрение, кто прав в этом споре, однако сам факт такого резкого разногласия заставляет коснуться вопроса о том, каковы же критерии "Патнэма 1994 года" для отнесения той или иной позиции к реализму или антиреализму в вопросе истины. Определенное разъяснение в этом вопросе мы получим, если рассмотрим, как и в связи с чем изменилось отношение Патнэма к своим прежним единомышленникам и противникам.

Во-первых, если раньше Патнэм находил свою позицию достаточно близкой точке зрения Даммита, то сейчас он выступает с резкой критикой даммитовского радикального верификационизма. Патнэма не устраивает прежде всего то, как Даммит трактует понимание предложений языка. С точки зрения Даммита, понимать предложение значит быть способным признать, является ли это предложение верифицированным. Однако свойство "быть верифицированным" таково, что его могут быть лишены и некоторое предложение, и его отрицание. Но если понимание не требует от говорящего знания некоторого свойства, которым должно обладать или само предложение, или его отрицание, то понятие истины становится "излишней метафизической абстракцией" (что и имеет место в теории Даммита), но именно от этой "абстракции" Патнэм и не желает отказываться, считая ее необходимым условием реалистической позиции.

Что касается метафизического реалиста, то хотя он по-прежнему остается для Патнэма философом, одержимым метафизической фантазией о раз и навсегда установленной совокупности "объектов", "форм", "универсалий","свойств", которая предопределяет структуру всех возможных мыслей и все возможные значения слов, тем не менее обнаруживаются некоторые пункты для их обоюдного согласия. Так, Патнэм вместе с метафизическим реалистом признает, что мир таков, как он есть независимо от нас и наших описаний, и поэтому мы несем определенную "когнитивную ответственность" перед ним и в своих описаниях не можем не отдавать должного тому, что мы описываем. Согласен Патнэм с метафизическим реалистом и в том, что все предложения (за исключением неопределенно сформулированных) обладают значением истинности независимо от того, можем мы их верифицировать или нет. Именно это и составляет для Патнэма важный критерий реализма; именно в этом он согласен с метафизическим реалистом и резко расходится с антиреалистом Даммитом.

Однако Патнэм и метафизический реалист дают принципиально разные истолкования того свойства, которым обладают все истинные предложения. Патнэм видит залог сохранения реализма в принятии принципа Тарского, согласно которому сказать, что предложение истинно, эквивалентно утверждению этого предложения. Для метафизического реалиста отождествление истины с ассерторической силой предложения является неприемлемым, поскольку, с его точки зрения, все истинные предложения обладают существенным свойством, которого лишены ложные предложения, а именно – свойством соответствия реальности. Однако, считает Патнэм, постулирование этого свойства заставляет метафизического реалиста предположить, что есть нечто в наших словах, когда мы говорим о некотором предложении, что оно истинно, сверх того, что мы говорим, когда просто высказываем это предложение, т.е. есть нечто выходящее за пределы содержания утверждения, благодаря чему предложение является истинным. Но так ли уж необходимо реалисту постулировать таинственное свойство, которое как невидимая основа "подпирает" наши способы мышления и говорения?

Согласно Патнэму, отказ от этого мистического свойства и принятие принципа Тарского, согласно которому сказать, что предложение истинно, эквивалентно утверждению этого предложения, не толкает нас в антиреализм, не заставляет нас делать вывод, что истина – это "излишняя метафизическая абстракция", а наши предложения – не более чем синтаксические объекты (цепочки знаков или звуков), к которым мы научаемся "присоединять" интерпретацию, знакомясь с условиями их верификации. Мы не поставлены перед вынужденным выбором между этими двумя альтернативами, поскольку существует "третье" решение, которое, не постулируя никакого мистического свойства истинных предложений, тем не менее сохраняет реализм и которое, согласно Патнэму, было предложено Витгенштейном.

Для того, чтобы разъяснить, что он имеет в виду, Патнэм обращается к рассуждениям Витгенштейна о необходимости, присущей различным практикам счета и вычислений. На первый взгляд может показаться, что, объясняя математическую необходимость, мы должны или признать, что есть нечто помимо наших практик вычисления и дедукции, что лежит в основе этих практик и гарантирует их результат, или же мы должны сделать вывод, что нет ничего помимо того, что мы говорим и делаем, а потому необходимость, воспринимаемая нами в этих практиках, – просто иллюзия. В основе и того, и другого объяснения лежит одна общая картина математической необходимости: должно быть нечто, вынуждающее нас, – необходимость, которую отражают наши правила и которая является внешней по отношению к нашим практикам и способам мышления, только в одном случае ее принимают, а в другом – объявляют иллюзией. Однако, считает Витгенштейн, ошибочно полагать, что эта дилемма является неизбежной. Нам не нужно допускать никакой внешней необходимости, помимо той, что присутствует в самих наших практиках счета и вычисления. Для понимания этого положения очень важна идея Витгенштейна о том, что мы можем "видеть лицо" одной деятельности в другой (как мы видим изображение человеческого лица в различных конфигурациях линий и точек). Одна деятельность может показывать себя в другой благодаря тому, что все виды человеческой деятельности тесно увязаны друг с другом, образуя сложную и разветвленную систему. Поэтому и мышление – это не отдельно стоящая деятельность, не поддерживаемая никакими другими видами деятельности. Оно вплетено в сложную систему практик как лингвистических, так и нелингвистических. Обоснованием этой идеи является известное рассуждение Витгенштейна о "следовании правилу".

Благодаря этому характеру наших практик значение лингвистических выражений также является тем, что показывает себя в наших словах и предложениях. Когда мы слышим или читаем слова и предложения, мы не воспринимаем их как простые "звуки и знаки", в которые должно быть "считано" значение, находящееся вне их и присутствующее в нашем сознании как некая "ментальная сущность". Мы воспринимаем значение в самих словах и предложениях, но это не значит, что значение присуще им от природы. Наши слова и предложения обладают значением, потому что имеет место определенная "техника употребления", благодаря которой значение показывает свое лицо в них.

С точки зрения Патнэма, по аналогии с математической необходимостью следует заключить, что и истина не является отдельно стоящим свойством – мистическим свойством "соответствия" реальности, гарантирующим саму возможность существования знания. В подтверждение этого вывода Патнэм обращается к анализу параграфа 136 "Философских исследований", где Витгенштейн рассматривает отношение между понятиями истины и высказывания (пропозиции). Обычно высказывание определяют как то, что может быть истинным или ложным. Однако это не следует понимать так, что истина определяет природу высказывания. Ни одно из этих понятий не является основанием для другого. Понимание истины в любом конкретном случае задается тем, как мы понимаем содержание высказывания, а понимание высказывания зависит от нашего владения "языковой игрой", под которой Витгенштейн имеет в виду "единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен" [171] .

По мнению Патнэма, этим своим рассуждением Витгенштейн "отдает должное" принципу Тарского, согласно которому назвать предложение истинным эквивалентно утверждению этого предложения, и тем самым сохраняет "реалистическое" понимание проблемы. Более того, Витгенштейн, считает Патнэм, разделяет с Тарским и отказ от идеи, что мы можем говорить обо "всех высказываниях" как о раз и навсегда заданной совокупности и о единственном предикате истинности с раз и навсегда установленным значением. «Вместо того, чтобы искать отдельно стоящее свойство "истины" в надежде, что найдя, чем является это свойство, мы будем знать, какова природа высказываний и какова природа их соответствия реальности» [172] , Витгенштейн обращает наше внимание на различные виды дискурса (этики, математики, религии и т.д.), подчеркивая их различное функционирование и различные способы связи с реальностью. Истина – это определенный вид правильности, который сильно варьирует от одного дискурса к другому. "Высказывание", "референция", "истина", "утверждение", "мысль" – все эти термины имеют многообразные способы употребления, к которым постоянно добавляются новые по мере того, как возникают новые дискурсы. Но это не означает, что какой угодно способ использования "знаков и шумов" будет признан нами как новая форма дискурса, поскольку не в любом способе проступает "лицо" значения.