Чтение онлайн

Анализ различных этапов развития ленинской мысли находится, понятно, за рамками данной книги. Вместо этого стоит остановиться на сравнительном рассмотрении взглядов Ленина и Плеханова на право и государство. Хорошее начало такому рассмотрению дает ленинское определение диктатуры пролетариата: “Диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами. Революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не связанная никакими законами” [256] .

Чтобы понять все, что подразумевается данным определением, необходимо рассмотреть его в более широком контексте. Как и Плеханов, Ленин считал право всего лишь инструментом государства, а именно инструментом классового господства. В известной брошюре “Государство и революция”, написанной накануне захвата власти большевиками, он развил последовательную теорию государства – теорию, в которой, как утверждалось, не было ничего нового по сравнению со взглядами на государство Маркса и Энгельса, но в действительности эта теория была достаточно оригинальна, и можно считать ее исключительно ленинской. Ее относительная новизна заключалась в полном пренебрежении законом, в тенденции свести государственную власть к ее репрессивной функции и подчеркнуть, что эта функция, как правило, осуществляется прямо, без посредничества закона.

“По Марксу, – утверждает Ленин, – государство есть особая организация силы, есть организация насилия для подавления какого-либо класса”. Его сила, как говорил Энгельс, состоит главным образом “в особых отрядах вооруженных людей, имеющих в своем распоряжении тюрьмы и прочее”; другими словами, “постоянное войско и полиция суть главные орудия силы государственной власти” [257] Если это так, то каждое государство основывается в конечном счете на голой силе. Не случайно, что право даже не упоминается в этом контексте. Главная мысль ленинской теории государства была направлена против понимания права как важного и необходимого элемента государства или по крайней мере современной государственности. В отличие от Плеханова, он не был согласен с утверждением, что государственная власть стоит выше закона и что каждый закон на самом деле является приказом власть имущих, но добавлял, что обладатели политической власти могут с легкостью обойтись без закона, что не существует внутренней необходимости придавать законную форму своим приказам. Государство, как организованная сила данного класса, было для него по сути своей не законной структурой, а скорее феноменом, похожим на армию. То же было справедливо и по отношению к революционной партии; да это и не могло было быть иначе, ибо он считал классовую борьбу своего рода военными действиями и глубоко восхищался военными формами организации. Он обвинял западных социалистов в том, что они “развращены и отуплены буржуазной легальностью”, противопоставляя социал-демократическим организациям взлелеянную им мечту об “других организациях”, сознательно построенных по образцу армии [258] . Цитирую: “Возьмем современное войско. Вот – один из хороших образчиков организации. И хороша эта организация только потому, что она – гибка, умея вместе с тем миллионам людей давать единую волю… Вот это называется организацией, когда во имя одной цели, одушевленные одной волей миллионы людей меняют форму своего общения и своего действия, меняют место и приемы деятельности, меняют орудия и оружия сообразно изменяющимся обстоятельствам и запросам борьбы” [259] .

С точки зрения такого идеала законные формы, конечно же, были недостаточно гибкими, не способными направлять коллективную волю, создавали ненужные препятствия для ее прямого выражения и затемняли общую цель. Из этого следовало, что подлинно революционная классовая борьба требовала организации, основанной на принципе директивного командования, воодушевленной единой волей и использующей все возможные средства для достижения своей цели, то есть для “окончательного разгрома, уничтожения, истребления врага” [260] . Это и было идеалом, который Ленин пытался воплотить в своей партии, а позднее – в революционном Советском государстве.

Как и следует ожидать, Ленин восхищался тем, как Маркс и Энгельс критиковали “буржуазную свободу”, и, насколько это было возможно, довел эту критику до крайности. Он подчеркивал, что в условиях капитализма всеобщее избирательное право не способно выявить волю большинства трудящихся и поэтому заслуживало названия орудия господства буржуазии [261] . Он любил ссылаться на фразу Маркса о сути буржуазной демократии, сводящейся к тому, “чтобы один раз в три или шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте”, выхватывая ее из контекста и, по сути дела, фальсифицируя Маркса, приписывая ему гораздо более выразительные слова: “Раз в несколько лет решать, какой член господствующего класса будет подавлять, раздавлять народ в парламенте, – вот в чем настоящая суть буржуазного парламентаризма, не только в парламентарно-конституционных монархиях, но и в самых демократических республиках” [262] . Это определение равносильно занятию важной позиции в вопросе о парламентаризме, а именно признанию того, что парламентская форма современного государства неотделима от ее буржуазного содержания и что парламентские институты являются по своей сути лишь формой буржуазной диктатуры [263] . Для обоснования этого утверждения Ленин ссылается на положение Энгельса о том, что каждое государство – это “особая сила” угнетения, и на критику Марксом понятия “свободного государства”, данную в “Критике Готской программы”, однако логика собственных рассуждений обманула его. Во-первых, положение о том, что каждое государство есть аппарат угнетения, не тождественно тому, что каждое государство – это инструмент класса-собственника; само понятие диктатуры пролетариата противоречило такому выводу. Во-вторых, Марксова критика идеи “свободного государства” была основана не на предположении, что само существование государства исключает свободу, а на том положении, что “свобода состоит в том, чтобы превратить государство из органа, стоящего над обществом, в орган, этому обществу всецело подчиненный”, и что “большая или меньшая свобода государственных форм определяется тем, в какой мере они ограничивают “свободу государства” [264] . Следовательно, Маркс хотел сказать, что “свобода государства” на самом деле означает абсолютную власть государства и что такая свобода должна быть ограничена ради свободы общества. Он показал, что с этой точки зрения демократическая республика гораздо более предпочтительна, чем монархия. Он критиковал германскую рабочую партию за иллюзию того, что ее демократическая программа может быть осуществлена в пределах “современного национального государства”, стало быть, в пределах “прусско-германской империи”, но не подразумевал при этом, что даже в демократической республике парламентские институты могут служить лишь интересам буржуазии [265] .

Правда, отношение Ленина к “буржуазной политической свободе” не было полностью отрицательным. Он помнил, что для раннего русского марксизма было характерно признание относительной ценности политической свободы, и это коренным образом отличало марксизм от традиции народников; он осознавал также, что нигилизм в отношении к политической свободе нес в себе опасность сближения с позицией реакционной черной сотни. Поэтому в целом его взгляды на политическую свободу не были строго последовательными. Много верных оценок его противоречивых воззрений по этому вопросу можно найти в книге Марселя Либмана, весьма сочувствующего ленинизму автора. Либман приходит к следующим выводам:

“Ленин без труда разоблачал формализм политических свобод, их сосредоточение de facto в руках буржуазии. Но язвительная точность его критики не изменяет факта противоречивости его анализа. С одной стороны, Ленин утверждал, что ‘самая демократическая буржуазная республика есть машина для угнетения пролетариата буржуазией, для угнетения трудящихся горсткой капиталистов’, что ‘свобода в буржуазной демократической республике была на деле свободой для богатых… Фактически пользоваться демократией при капитализме трудящиеся массы, по общему правилу, не могли’. И он заключил в работе ‘Пролетарская революция и ренегат Каутский’, что буржуазная демократия является ‘демократией для богатых, обманом для бедных’, ‘раем для богатых, ловушкой и обманом для эксплуатируемых, для бедных’. В то же время Ленин считал, что ‘следует использовать буржуазный парламентаризм’, добавляя что ‘мы никоим образом не должны произвести впечатление, что буржуазные парламентские институты не имеют для нас никакой ценности. Они представляют собой громадный прогресс по сравнению с тем, что им предшествовало’. Ленин так и не прояснил свою позицию по этому вопросу: как могло революционное рабочее движение надеяться использовать в своих целях режим, в котором свобода обеспечивалась ‘только для богатых’”? [266]

Тем не менее противоречия в воззрениях Ленина не столь глубоки, как, кажется, думает Либман. В общих чертах Ленин не отвергал возможности использования “буржуазных парламентских институтов” (что отличало его от “леваков”), в то же время отрицая их сущностную ценность для рабочих (в чем резко отличался от Плеханова). “Отец русского марксизма” вначале заигрывал с идеей “прямого народного законодательства”, но эта уступка общей демократии [267] , как он сам позже объяснил, не имела для него особого значения. Его воззрения по этому вопросу изменились под влиянием работы Каутского “Der Parlamentarismus, die Volksgesetzgebung und die Sozialdemokratie” (1893) [268] , и впоследствии он защищал парламентскую демократию, считая ее лучшей политической школой рабочего класса, школой, в которой русские рабочие должны “европеизироваться” и научиться отличать силу от насилия (отличие, стертое анархистами), вести свою классовую борьбу цивилизованным образом, в пределах “таких юридических учреждений, которые составляют естественное правовое дополнение к капиталистическим отношениям производства” [269] . Поэтому можно сказать, что Плеханов, несмотря на некоторый цинизм его теории государства и права, придавал “буржуазной свободе” определенное значение в историческом воспитании рабочего класса, тогда как Ленин считал ее лишь инструментальным образованием и делал упор на воспитательной роли всех форм капиталистической классовой борьбы, не останавливаясь специально на ее правовых формах и тем более не придавая им никакого особого позитивного смысла. Оба они игнорировали вопросы теории права (которую считали своего рода буржуазной схоластикой), но все же заметно отличались друг от друга в подходе к закону. Плеханов признавал культурную ценность мышления в терминах общих правил, установленных законом (хотя и подчеркивал, что формальность этих правил служит интересам буржуазии), тогда как Ленин мыслил только в сугубо утилитарных понятиях – в понятиях классовых целей, которые должны быть осуществлены, невзирая на средства, путем решительной и яростной борьбы. Марксизм Плеханова был частью общей историцистской реакции на “юридическое мировоззрение”, он считал это мировоззрение классическим примером утопической веры в “абстрактный идеал”, но тем не менее относился к нему серьезно, как к выражению искренних стремлений или честных иллюзий прогрессивной буржуазии и как к важной диалектической ступени развертывания Разума Истории. Для Ленина любая вера в универсальную законную справедливость была просто абсурдна. Он был глубоко убежден, что мыслящие люди не могут серьезно спорить с тем, что право по самой своей сути служит интересам сильнейшего; поэтому он был склонен рассматривать возвышенный образ права лишь как достойное презрения выражение трусливого буржуазного лицемерия. Это объясняет, почему он “всегда был несколько снисходителен к анархистам” [270] , хоть и подвергая их жестокой критике, но, в отличие от Плеханова, относясь к ним серьезно, считая их убеждения смелыми и честными, лишенными трусливого духа буржуазного либерализма.

В 1917 г. Ленин и Плеханов оказались на противоположных сторонах баррикады. Плеханов, которого Ленин к тому времени называл “печально-знаменитым русским ренегатом марксизма” [271] , видел трагедию революции в неспособности русских социалистов пойти на союз с либералами. Он критиковал меньшевиков, которых считал “полуленинцами” за непоследовательность их оценки революции и своей роли в ней: в соответствии со своими теоретическими убеждениями они подчеркивали буржуазный характер революции, в то же время отказываясь от союза с либералами, не говоря уже о либеральном руководстве, как будто буржуазная революция возможна без буржуазных партий, как будто капитализм возможен без капиталистов [272] . Он обвинял правительство Керенского в недостаточно энергичной борьбе с “волной анархии” [273] , даже кадеты, по его мнению, были слишком снисходительны к левым радикалам, зараженным “циммервальд-кинтальским духом”, недостаточно решительно защищали отечество [274] . “Апрельские тезисы” Ленина были для него бредом сумасшедшего [275] . Его позиция была столь непреклонна и столь широко известна, что вскоре после захвата власти Лениным ему предложили пост министра в контрреволюционной коалиции. Он отклонил предложение, но этот жест выразил лишь его личную трагедию: “Я сорок лет посвятил пролетариату, и я не предам его, когда он избрал неверный путь” [276] . В глубине сердца он был убежден, что большевистская революция была исторической катастрофой.

Позицию Ленина в 1917 г., до захвата им власти, можно охарактеризовать как заигрывание с идеей непосредственной демократии, выраженной в Советах. Он подчеркивал, что социалистическая революция невозможна без некоторого возвращения к “примитивному демократизму” [277] , что ее окончательная цель совпадала с анархистским идеалом общества без государства и что его разногласия с анархистами касались только средств борьбы (“Мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства, как цели”) [278] . Он сурово обличал “продажный и прогнивший парламентаризм буржуазного общества”, противопоставляя ему свое представление о “демократии без парламентаризма” [279] , учреждения которой совмещали бы исполнительные и законодательные функции. Он считал ее диктатурой пролетариата и одновременно утверждал, что “это пролетарское государство сейчас же после его победы начнет отмирать” [280] , что функции этого государства могут быть сведены “к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступны всем грамотным людям” [281] , что в этом государстве все чиновники избираются и могут быть в любое время отозваны и в нем нет места “для специальных отрядов вооруженных людей”, поскольку вся власть сосредоточена в руках “вооруженного авангарда всех эксплуатируемых и трудящихся” [282] .

Было бы слишком просто отбросить эти декларации о намерениях, считая их лишь mala fide тактическими увертками. Но факт остается фактом: как только Ленин понял, что непосредственная демократия не работает, что рабочий контроль приносит хаос и неэффективность, он резко поменял курс. Он не только провозгласил необходимость террора против контрреволюционных элементов, но и насилия в промышленности, утверждая, что “решительно никакого принципиального противоречия между советским, то есть социалистическим), демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет” [283] . Он писал: