Чтение онлайн

Это сродное, параллельное течение жизни, которое не повторяется ни у каких других народов Древнего и Нового мира, доказывает яснее дня, что Россия – страна европейская, которая не вырабатывает неведомых миру начал, а развивается, как и другие, под влиянием сил, владычествующих в новом человечестве” [349] .

Данная книга вовсе не претендует на полный анализ исторических воззрений Б. Н. Чичерина. Поэтому я должен ограничиться указанием на то, что в его видении российской истории существовала некоторая напряженность между двумя тенденциями – тенденцией, подчеркивавшей параллелизм ее истории и истории Запада, и тенденцией к фокусировке внимания на отличительных ее чертах, часто противоположных соответствующим аспектам развития стран Запада. Именно последняя тенденция доминировала в воззрениях Чичерина на историю российского права, правовую культуру и правосознание. Вот почему за цитированным выше выводом Чичерина о том, что Россия принадлежит к семье европейских народов, следует анализ существенных отличий, в целом сводимых к противоречию между принципом права и принципом неограниченной самодержавной власти. Это противоречие будет присутствовать почти во всех его работах. Так, например, в “Курсе государственной науки” (основанном на прочитанных им лекциях в Московском университете) [350] мы читаем следующее: “Здесь не закон, а власть искони составляла центральное звено и оплот государственного строя” [351] .

Причиной этого были не врожденные качества русского характера, а географические и исторические факторы. Россия была огромной страной с малочисленным, рассредоточенным, полукочевым населением; у нее не было естественных, природных границ, она была удалена от Европы и открыта для набегов с Востока. При таких условиях было трудно развивать крепкие общественные связи и, учитывая первостепенную важность обороны, необходимо было компенсировать эту слабость внутренней организации общества развитием исключительно сильной внешней организации социальных сил, то есть милитаризацией и увеличением автономии государственной власти. Правовой принцип, всегда сильный на Западе ввиду наличия сильных самоорганизующихся общественных сил, в России уступил место принципу тотального подчинения всех социальных элементов авторитарной власти правительства, действующего как независимая сила, налагаемая на общество, и формирующая его в соответствии с собственными потребностями и целями [352] . Кульминацией такого развития стало порабощение всех социальных классов: “всякое понятие о праве у нас исчезло”, и даже знатнейшие бояре стали “холопами московских царей” [353] , подневольными “слугами государства”, лишенными личной свободы и права наследования своих поместий (поскольку частная собственность на землю стала определяться государственной службой).

Татаро-монгольское иго сыграло в этом процессе чрезвычайно важную роль. Централизованные государства Запада взяли за образец правопорядок Древнего Рима; в России таким образцом стал восточный ханский деспотизм [354] . После татаро-монгольского нашествия всё хоть отчасти напоминавшее право уступило место принудительному подчинению произвольной и неограниченной власти [355] . Основное право западных государств – право голоса в вопросе налогообложения – не могло развиваться в стране, привыкшей к насильственной уплате произвольно установленной дани татарам. Поэтому неудивительно, что русские Земские соборы никогда ни в коей мере не стремились к политическим правам [356] .

Следует подчеркнуть, что Чичерин не считал такое развитие эволюцией “разумной необходимости” в гегелевском духе. Он видел в нем чисто эмпирическую необходимость, понимаемую в категориях адаптации к неблагоприятным внешним условиям, а не в категориях гегелевского “Исторического Разума”. Как последовательный западник, Чичерин искал модель нормального развития в истории Запада; с этой точки зрения русская история представлялась аномалией, прискорбным отклонением от нормы, но Чичерин постоянно подчеркивал, что в этом не было ничего фатального, что все могло сложиться иначе. Киевская Русь имела высокоразвитую правовую систему. Древние города-государства Новгород и Псков показали, что “начала права и политической свободы не были чужды русскому обществу” [357] . Даже позднее, после свержения татаро-монгольского ига, считал Чичерин, история дала России возможность альтернативного пути развития, когда Боярская дума в 1610 г. предложила российскую корону Владиславу, сыну короля польско-литовской Речи Посполитой, на условиях формального договорного ограничения его власти. Если бы этот план осуществился (то есть если бы Владислав, царь-избранник, взошел на трон), история России пошла бы совершенно иным путем [358] .

Однако история не благоприятствовала делу закона и свободы в России, и поэтому характер русского народа, сложившийся в ходе исторических событий, также оказался чрезвычайно не-расположен к закону и свободе. В этом вопросе Чичерин занимал крайне пессимистическую позицию. Он с горечью признавал, что правовое сознание принципиально чуждо его современникам и что, как он сам говорил, русский народный характер далек от стремления к свободе [359] . Русский народ, утверждал Чичерин, лишен индивидуальной энергии и инициативы, он предпочитает опеку самостоятельности, не сознает своих прав и, по сути, любит, чтобы им управляли диктаторским путем; даже такие народные добродетели, как терпеливость, выносливость, готовность к самопожертвованию ради “царя и отечества”, не благоприятствуют развитию личной свободы. С другой стороны, в отличие от азиатских народов, русские люди неспособны к подлинно дисциплинированному повиновению: “принцип индивидуальности” у них слишком слаб, чтобы породить независимость и самостоятельность, но достаточно силен, чтобы в нем укрепились анархические наклонности [360] . Под правопорядком народ понимает подчинение и анархию, а не свободу; у него нет ни чувства “меры и границ”, ни уважения к связанным с ними ценностям [361] . Поэтому было бы большой ошибкой считать так называемый русский нигилизм западным заимствованием. В действительности нигилизм – оборотная сторона русской “широкой и щедрой” натуры, выражает, с одной стороны, скрытое желание “разгульности”, свободы от ограничений, а с другой – стремление к земному Абсолюту, свойственному людям, не прошедшим школу дисциплинированной, самоограничивающей свободы [362] .

Народный характер вовсе не является неизменным, он изменяется, но постепенно. Исходя из этого Чичерин заключал, что, хотя и нет причины отвергать возможность окончательной победы свободы в России, все же ее нельзя достичь быстро, путем резких перемен. Установлению политической свободе в России должны предшествовать введение и использование в полной мере свободы гражданской, при которой русский народ развил бы в себе дух экономической самостоятельности и способность к самоуправлению на местном уровне [363] .

Согласно Чичерину, российская история уже шла в этом направлении. Петр Великий основал механизм власти на общих законах, а не на конкретных указах, что было большим шагом вперед по направлению к абсолютизму западного типа. Порабощение всех социальных классов постепенно уменьшалось: первой вехой на этом пути был “Манифест о вольности дворянства” (1762), освободивший дворян от обязательной государственной службы, другим решающим шагом была ликвидация крепостного права. Наконец, наступили реформы 1864 г., которые создали правовые рамки настоящего местного самоуправления всех сословий (земство) и ввели независимые суды, систему присяжных заседателей и институт адвокатуры. Чичерин был глубоко убежден, что до “увенчания здания”, то есть до перехода самодержавия в рамки конституционной монархии, российское общество должно дозревать, используя в полной мере данные реформы.

Такой весьма осторожный подход к политическим переменам объясняет позицию Чичерина в отношении к землевладельцам. По его мнению, дворянство было в русском обществе сословием с очень давней традицией независимости от государства, единственным сословием, имеющим свои собственные выборные учреждения и определенное осознание собственных прав [364] . Именно поэтому Чичерин не разделял широко распространенного мнения, присущего в том числе И. С. Аксакову и М. Н. Каткову, что корпоративная организация дворянства должна быть упразднена вместе с отменой крепостного права. Напротив, он полагал, что отсутствие сильной и организованной российской буржуазии создавало вакуум, который мог бы быть заполнен либо дворянством, то есть независимой общественной силой, либо бюрократией, которая укрепит государственный контроль над обществом, создавая таким образом дополнительное препятствие процессу обретения независимости русским народом. Статьи Чичерина в защиту дворянства вызвали нападки с разных сторон, даже некоторые представители аристократии возмущались ими [365] . Но следует помнить, что Чичерин видел в дворянстве авангард независимых сил общества, что его целью было не сохранение, но всемерное распространение привилегий и тем самым преобразование их в права. Сам он говорил по этому поводу: “Привилегии должны уступить место общему праву. Все значение привилегий заключается в том, что через них вырабатываются права, и если бы высшие сословия сошли с своего высокого места, не приобретши ничего для всех, они не исполнили бы своего исторического призвания” [366] .

Чичерин, конечно, вполне сознавал, что сохранение некоторых остатков сословных привилегий дворянства может быть только временной мерой. Он видел великую миссию абсолютной монархии в преобразовании феодального общества в “общегражданский строй”, основанный на равенстве перед законом, и таким образом – в подготовке перехода к конституционному правлению [367] . Великие реформы Александра II почти полностью выполнили эту задачу, но основы самодержавия остались нетронутыми. Однако при абсолютизме единственным пристанищем свободы, единственным средством ограничения бюрократической власти были, по мнению Чичерина, особые права привилегированных классов [368] . Без них абсолютизм превратился бы в “демократический цезаризм”, в систему, сочетающую в себе худшие черты как абсолютной монархии, так и демократии [369] . В такой системе не было бы места праву и свободе, потому что все в ней было бы подчинено произвольным приказам ничем не ограниченной централизованной власти, оправдывающей себя – более или менее искренне – заботой о благосостоянии необразованных народных масс. Чтобы избежать этого, дворянство – самая независимая и лучше других организованная сила России – должно временно сохранять свою исключительность. Оно должно исчезнуть лишь с кончиной самодержавия, но никак не ранее.

Эти размышления объясняют политическую стратегию Чичерина. С самого начала для него было ясно, что российское самодержавие должно быть преобразовано в конституционную монархию, и поэтому его в основном интересовал вопрос о подходящем для этого события времени. В 60-е годы он активно поддерживал правительство реформ. После убийства Александра II он предложил умеренный шаг в направлении политической свободы – объединение избранных представителей общества (от земства и дворянства) в Государственный Совет. Чичерин, конечно, понимал, что это всего лишь временная мера, так как сам он выступал за такой консультативный орган только в качестве паллиатива, не способного удовлетворить ни одной реальной потребности и полезного только как переходный этап к более развитым формам политического участия [370] . В последующие годы реакционная политика правительства, особенно ряд “контрреформ”, означавших ограничение перемен, начатых великими реформами 60-х годов, привела его к выводу о том, что абсолютная монархия стала несовместимой с дальнейшим прогрессом. Вместе с тем успехи капиталистической модернизации России, особенно заметные в 90-е годы, укрепили его веру в зрелость российского общества и в его способность обойтись без контроля власти [371] . Поэтому накануне XX в. он решил заявить, что пришло наконец время ограничения самодержавия, его преобразования в конституционную монархию [372] .

В своих американских лекциях “Россия и ее кризис” П. Н. Милюков привел соответствующие слова из книги Чичерина “Россия накануне двадцатого столетия” и назвал их “программой-минимумом современного [российского] либерализма” [373] . Однако в действительности сама партия кадетов никогда не следовала такой программе, – она была слишком умеренна для ее идей. Чичерин имел в виду конституционализм, но еще не политическую свободу, ограниченное, но все же не представительное парламентское правление. Он не сомневался, что политическая свобода – это высшая форма правовой свободы, он недвусмысленно заявлял, что чем сильнее и выше развита политическая система, тем она может и должна быть свободнее [374] . Но он не считал, что для такой страны, как Россия, непосредственный переход к полной политической свободе мог бы быть желателен. При конституционном порядке без представительного правления люди будут привыкать к защите своих гражданских свобод, а местное самоуправление будет расцветать. Правопорядок будет иметь шанс укорениться в традициях, обычае и характере народа. Вопреки очевидности, при представительном правлении этого не произошло бы: правовые соображения были бы менее важны, чем борьба за участие в политической власти, стремление к различным целям возобладало бы над ценностями правового принципа, а развитие правосознания – необходимое условие подлинной свободы – было бы затруднено и извращено.