Чтение онлайн

Однако почти всегда исследователи отмечали, что Чичерин оставался обособленным мыслителем, “одинокой фигурой”, а его идеи не имели реального влияния [299] . Наиболее крайнее суждение высказал Н. Бердяев. В своей книге “Русская идея” он назвал Чичерина единственным философом русского либерализма и обвинил его в том, что как мыслитель он совершенно чужд всему русскому: “По Чичерину можно изучать дух, противоположный русской идее, как она выразилась в преобладающих течениях русской мысли XIX века” [300] . Такое мнение вполне естественно для философа, на духовном развитии которого так сильно сказался романтический славянофильский антилегализм. Действительно, отношение Бердяева к классическому либерализму, с его идеей права, всегда было, как он сам признавался, резко враждебным; противостояние “формальному праву” во имя “свободы духа” он считал своей нравственной обязанностью [301] .

Изолированность Чичерина подчеркивал также умеренный либерал кн. Е. Н. Трубецкой, в отличие от Бердяева, сожалевший об этом факте как о трагическом и прискорбном. По его мнению, жизнь Чичерина – это “история человека, который был не нужен России и был выброшен жизнью за борт, потому что был слишком кристально чист, слишком непоколебим, слишком ревностен” [302] . Чичерин был одинаково чужд всем течениям русской философской и политической мысли. То, что во второй половине XIX в. он оставался гегельянцем, обрекало его на роль “инопланетянина”. Он презирал позитивизм как свидетельство философского невежества, но столь же резко противостоял антипозитивистским атакам Вл. Соловьева, которого он обвинил в незрелом, неграмотном мистицизме, ведущем к уничтожению науки. Чичерин был в принципе чужд реакционной политике Александра III, но решительно осуждал и радикальные движения, считая, что они несут ответственность за провал либерализма и победу реакции. Он был сравнительно далек даже от тех, кто называл себя либералами: по его мнению, они делали слишком много уступок народничеству или государственническому социализму, а он в их глазах был доктринером и непреклонным фанатиком. Он стремился к “чистому” либерализму, “либерализму без примесей”, которого в России не существовало [303] .

Похожее объяснение изолированности Чичерина, хотя и в ином контексте оценок его мысли, было дано П. Б. Струве. Его статья о Чичерине была написана в 1897 г., когда он еще был “легальным марксистом”. Струве классифицировал Чичерина как “чистого либерала” или “либерала доктринерско-буржуазного типа” и доказывал, что такая позиция не может удовлетворить никого в обществе, находящемся на ранней стадии капиталистической модернизации [304] . Естественно, что немецкий либерализм 40-х годов XIX в. мог иметь явственный “социальный” оттенок; в равной мере естественно и понятно, что русский либерализм XIX в. мог проникнуться некоторыми элементами народничества, как у Кавелина. Только Чичерин никогда не делал никаких уступок народничеству, но не мог и претендовать на роль глашатая нового времени, поскольку упорно придерживался отсталых принципов либерализма Манчестерской школы. В конце XIX в. многое из написанного им напоминало “допотопную литературу” [305] .

Однако спустя несколько лет мнение Струве о Чичерине решительно изменилось. Оставив “легальный марксизм”, Струве стал сначала “левым либералом”, а позднее – “либералом правым” [306] . В этот поздний период он определял свою позицию как “либеральный консерватизм”, то есть такую политическую философию, которая наиболее полным образом выражена в трудах и деятельности Чичерина [307] . Такая же точка зрения была высказана В. Маклаковым, лидером правого крыла партии кадетов. Он глубоко сожалел, что Чичерин не оказал большего влияния на основное направление русского либерального движения [308] .

Для полноты картины нужно отметить, что, в отличие от Струве, взгляды Чичерина развивались от правых позиций к более левым. В своей брошюре “Россия накануне XX столетия” (опубликованной анонимно в Берлине в 1900 г.) он горячо доказывал, что единственным решением российских проблем могла бы быть “замена абсолютной монархии конституционной”. Эту программу, хотя и вполне умеренную, одобрил Плеханов, приводя ее как аргумент в поддержку своего взгляда на возможность и желательность союза российских марксистов с либералами в общей борьбе за политическую свободу. Интересно отметить, что в обстоятельном разборе брошюры Чичерина (авторство которой, конечно, не было для него тайной) Плеханов не пишет об изолированности Чичерина, а относится к нему скорее как к фигуре репрезентативной [309] .

Абстрактный характер воззрений Чичерина, доктринерское следование принципам характерны для менталитета тех российских либералов дворянского происхождения, которых русские писатели, особенно Тургенев, изображали в образе “лишних людей”. Они ощущали себя ненужными и чуждыми и воспринимались другими как “иностранцы у себя дома”, потому что для реализации идеалов им не хватало социальной основы. Так, и характер Чичерина не отличался оригинальностью: его отвлеченность, а вследствие нее непрактичность мышления, на самом деле были характерны для всех русских либеральных западников. Плеханов считал, что социальная отчужденность и связанная с ней беспомощность этой группы исчезнут в результате победоносной борьбы российского рабочего движения. В рецензии на другую политическую работу Чичерина он заключил: “Серьезное либеральное движение может возникнуть у нас только как результат движения рабочих. Такова одна из самых интересных особенностей нашей общественной жизни” [310] .

Определенная симпатия к Чичерину была вполне естественна для Плеханова. Как самый последовательный западник среди российских марксистов, он должен был сочувствовать наиболее последовательным западникам в либеральном лагере. Это сочувствие приобрело рациональный оттенок в его теории о стадиях развития и признании необходимости союза между российскими либералами и марксистами. Однако это чувство не было взаимным. Для Чичерина социализм как таковой, в том числе и его марксистская разновидность, вовсе не являлся началом следующей стадии развития западной цивилизации: напротив, он служил показателем ее болезни и разложения.

Значение идей Чичерина в той сфере истории русской мысли, которая рассматривается в настоящей книге, несомненно, огромно. Его работы показывают, что классический либерализм, несмотря на свою социальную слабость, был представлен в истории русской мысли и достиг высокого уровня развития [311] . В пору расцвета российского “правового нигилизма” Чичерин умело и энергично защищал парадигму права типа Gesellschaft. Его идеи диаметрально противоположны всем теориям “правового нигилизма”, именно поэтому трудно переоценить значение Чичерина в полемике о праве в истории русской мысли.

Решающее влияние на духовное развитие Чичерина, несомненно, оказал духовный климат “замечательного десятилетия” 1838–1848 гг. [312] , благодаря которому он всегда ощущал себя “человеком 40-х годов”. В конце 1844 г. Чичерин приехал в Москву для поступления в университет. Первым учителем Чичерина был Грановский, профессор всеобщей истории Московского университета, бывший член кружка Станкевича и один из духовных вождей либерального западничества. Следуя совету Грановского, молодой Чичерин избрал занятия на юридическом факультете и пытался совместить их с занятиями историей. Кроме Тимофея Грановского, которого Чичерин всегда считал своим учителем, его главным наставником в области истории был либерал и западник Константин Кавелин, основатель “государственной школы” в русской историографии. Преподававший право профессор П. Редкин, правый гегельянец, был человеком меньших дарований, но зато большой энтузиаст философии, предававшийся живым воспоминаниям о Германии, где он обучался под руководством Савиньи, Ганса и других знаменитостей. В то время Грановский был тоже в известном смысле гегельянцем, поэтому естественно, что Чичерин погрузился в изучение трудов Гегеля. Он пополнял свое образование в литературном салоне Павловых, прислушиваясь к горячим спорам славянофилов с западниками. Здесь он встречался с ведущими фигурами “замечательного десятилетия”: Чаадаевым, Герценом, И. Киреевским, К. Аксаковым и др.

Политические воззрения Чичерина сформировались рано. Благодаря влиянию отца, в кабинете которого висели портреты Вашингтона, Франклина и Каннинга [313] , он с легкостью воспринял западнический либерализм Грановского. Как и многие московские студенты, он с энтузиазмом приветствовал Французскую революцию 1848 г. и установление республиканского строя. Но Чичерин не смог одобрить “июньские дни”: восстание парижских рабочих, жестоко подавленное Кавиньяком, было, по его мнению, бессмысленным событием, помешавшим исполнению предначертаний “Исторического Разума” [314] .

Царское правительство отреагировало на революционные события в Европе тяжелейшим полицейским контролем духовной жизни. Философия была изгнана из университетов, а новые цензурные правила сделали невозможным самое упоминание в печати имен Гегеля и Фейербаха. Для Чичерина эти меры знаменовали собой воцарение “идеала восточного деспотизма” [315] ; самая мысль о государственной карьере была для него отвратительна. Поэтому после сдачи выпускных экзаменов он поселился в семейном имении под Тамбовом, где сосредоточился на занятиях философией и работе над магистерской диссертацией.