Чтение онлайн

речи, шарлатан вынуждает распять его на кресте, предварительно убедив

сопровождающих прохвостов, что как только они его позовут, он будет

спускаться и кормить их своей плотью и кровью. Его пытают, он не

сопротивляется. Почтенный отец его, этот самый Великий Бог, о сошествии

которого он осмеливается говорить, не подает ему никакой помощи, и с

обманщиком обращаются как с последним из преступников, достойным вождем

которых он был.

Собираются его приспешники: "Мы погибли, - говорят они, - и все

надежды рассеются, если мы не спасемся восстанием. Подпоим стражу,

стерегущую Иисуса; похитим его тело, и возвестим, что он воскрес; это

средство верное; если мы заставим людей верить в этот обман, то новая наша

религия распространится повсюду, соблазнит весь мир. Так сделаем же это!"

Уловка с успехом устраивается. Сколько обманщиков обеспечили себе

множество заслуг благодаря одной лишь дерзости! Тело похищено; глупцы,

женщины, дети вопят что есть сил, о чуде, но однако, в большом городе, где

произошли такие великие чудеса, в городе, запятнанном кровью Бога, никто

не хочет верить в этого Бога; там не происходит не единого обращения.

Больше того: событие это так недостойно огласки, что о нем не упоминает ни

один историк. Лишь ученики обманщика думают извлечь выгоду из

мошенничества, и то немного погодя.

Однако это соображение очень сильно, и они ждут несколько лет, прежде

чем воспользоваться своей неслыханной ложью; и вот наконец они воздвигает

на ней шаткое здание своей отвратительной доктрины. Людям нравится любая

перемена. Народ устал от деспотизма императоров, они очень быстро

добиваются признания: такова история всех заблуждений. Вскоре алтари

Венеры и Марса сменились алтврями Иисуса и Марии; жизнеописание лжеца было

опубликовано; у пошлого этого романа нашлись глупцы-поклонники; ему в уста

вложили добрую сотню таких высказываний, о которых он даже и не думал

никогда; некоторые из его нелепых заявлений сразу стали основою его

морали, и поскольку это нововведения как-будто заботились о бедных, то

благотворительность стала первою их добродетелью. Под именем таинств

установились странные ритуалы, из коих самым недостойным и ужасным

оказался тот, посредством которого священник, погрязший в преступлениях,

может, однако, благодаря нескольким магическим словесам, призвать Бога в

жалкий кусочек хлеба.

Нет сомнения, с самого своего рождения этот недостойный культ был бы

безвозвратно повержен, когда бы против него были употреблены лишь средства

заслуженного презрения; однако, его решились преследовать; он укрепился;

его рост стал неизбежен. Даже сегодня достаточно попытаться высмеять его,

и он рухнет. Ловкий Вольтер никогда иным оружием и не пользовался, а из

всех писателей он может похвастаться наибольшим числом приобретенных

сторонников. Одним словом, Евгения, такова история Бога и религии; поймите

же, чего заслуживают эти басни, и определитесь на этот счет.

Е.
– Мне не трудно сделать выбор; я презираю все эти мерзские

измышления, и даже самого этого Бога, к которому до сих пор меня тянула

слабость или неведение, и который теперь для меня - лишь предмет

отвращения.

С.А.
– Поклянись, что более о нем не думаешь, и никогда к нему не

обратишься и не воззовешь ни разу в жизни, и не изменишь своего решения

никогда.

Е. (бросаясь на грудь мадам де Сент-Анж) - Ах! Я клянусь в этом в

твоих объятиях! Мне не трудно понять, что все, что ты требуешь - для моего

же блага, что ты не хочешь, чтобы подобные бредни когда-либо смутили мой

покой!

С.А.
– Разве могут у меня быть иные причины?

Е.
– Однако, Далмансе, мне кажется, к рассуждениям о религии нас

привел анализ добродетелей? Вернемся же к ним. Разве в этой религии, какой

бы смехотворной она ни была, не существует некоторых предписанных ею

добродетелей, чей культ мог бы способствовать нашему счастью?

Д.
– Ну что ж! Расмотрим. Уж не непорочность ли это, Евгения,

добродетель, которую повергают в прах ваши глаза, хотя все остальное в вас

– истиный образец? Станете ли вы чтить обязанность сражаться со всеми

движениями природы? Пожертвуете ли вы всеми ими пустой и смехотворной

чести никогда не проявить слабости? Будьте честны и ответьте, милый друг:

надеетесь ли вы обрести в этой абсурдной и опасной чистоте души все

наслаждения ей противного порока?

Е.
– Нет, клянусь честью, она мне не нужна; я не чувствую ни малейшей

склонности быть непорочной, но напротив, сильную предрасположенность к

пороку; однако, Далмансе, милосердие, благотворительность - не могут ли

они составить счастье некоторых чувствительных душ?

Д.
– Прочь добродетели, вызывающие лишь неблагодарность, Евгения! Не

заблуждайся, милый друг: благотворительность - скорее порок гордыни, чем

истинная добродетель души; ближним всегда помогают из кичливости, но не из

одного стремления к добрым делам; и если поданная милостыня не

разрекламирована со всею помпой, это представляется величайшею обдой. А

также, не воображайте, Евгения, что такие действия оказывают лишь чаемое

благотворное влияние: я считаю, что это величайшее мошенничество; он

приучает бедняка к помощи, отнимая у него волю; он перестает трудиться,

надеясь на ваше милосердие, а когда оно исчезает, становится вором или

убийцей. Со всех сторон я вижу поиски средств устранения нищенства, и в

тоже время, все вокруг только и делают, чтобы его умножить. Вы хотите,

чтоб в комнате не было мух? Так уберите же оттуда сахар, их привлекающий!