Чтение онлайн

Кафедру истории русской философии, возникшую в значительной мере как результат дискуссий вокруг III тома «Истории философии», возглавлял сначала М. Т. Иовчук, а после его отправки в Минск – профессор Иван Яковлевич Щипанов. Он, как и другие преподаватели кафедры, окончил философский факультет еще в МИФЛИ. Со временем здесь появились и выпускники философского факультета МГУ. Ущербность теоретического содержания лекций и семинаров этой кафедры заключалась в том, что оно почти исключительно черпалось в произведениях русских революционных демократов (Герцен, Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, к которым добавлялись Ломоносов, Радищев). Их проработка в отрыве от западноевропейской философии, идеи которой они во многом (а некоторые и исключительно) развивали, обедняли курсы и семинары, что приводило к значительному падению авторитета кафедры. Студенты выразили его в иронической строфе:

Внутри кафедры возникли тяжелые конфликты между молодыми преподавателями (особенно Е. Г. Плимаком и М. Ф. Карякиным) и Щипановым и Иовчуком, которых резко критиковали за догматический примитивизм преподавания, полное игнорирование теоретически богатого и неоднозначного русского идеализма конца XIX–XX вв. (Соловьев, Бердяев и др.). Эти острые и неприятные конфликты выносились на общие партийные собрания факультета. Руководству кафедры удалось изгнать из ее состава нескольких молодых «бунтарей», заменив их старшими и давно знакомыми им преподавателями (Ш. Мамедов, М. Шестаков). Радикальные изменения в деятельности кафедры, ориентирующейся на все направления русской философской мысли, произошли лишь к началу 1980-х гг., когда умер И. Я. Щипанов и отошел от преподавания М. Т. Иовчук. Теперь ее деятельность стала осуществляться новым поколением преподавателей, ориентировавших преподавательскую и научную работу на произведения весьма компетентных русских дореволюционных идеалистов (Соловьев, Бердяев, Лосский, Ильин, Вышеславцев, Карсавин и других), большинство которых оказались в эмиграции и вели там активную литературную деятельность. Изучение революционных материалистов-демократов отошло на второй и третий план.

Длительное время, как отмечено выше, учение Маркса и Энгельса преподавалось на кафедре истории зарубежной философии, а произведения Ленина и Сталина – на кафедре русской философии. После разоблачения культа личности в 1956 г. была оформлена кафедра истории марксистско-ленинской философии, которой пять лет руководил М. Т. Иовчук, на этот раз прибывший из Свердловского университета. Его сменил профессор Григорий Степанович Васецкий, окончивший в молодости Херсонский педагогический институт и переехавший в Москву. Он работал в аппарате ЦК партии, был одним из друзей Г. Ф. Александрова, который выдвинул его на пост директора Института философии (1946) после ухода с него В.И. Светлова, но проработал в этом качестве лишь до философской дискуссии 1947 г., когда на тот же пост вернулся его друг. Кафедрой истории марксистской философии он заведовал восемь лет, но был снят с этого поста решением парткома МГУ. В его деятельности на посту директора института знаменателен один факт, весьма характерный для морального облика руководящих эпигонов. Как рассказывал мне весьма осведомленный Павел Тихонович Белов (подтверждения я слышал и в самом Институте философии), Григория Степановича как директора «главного учреждения философии» на совете выдвинул в члены-корреспонденты АН СССР М. Б. Митин, давший ему высокую характеристику ученого и администратора. Все присутствующие с этой характеристикой согласились и дружно проголосовали. Когда же открыли секретный ящик, обнаружилось, что все шары, включая и митинский, оказались черными. Об этом скандале доложили секретарю ЦК партии Г. М. Маленкову, который в адрес Митина сказал лишь одно: «Вот сволочь!»

Здесь нелишним будет сказать и о печальной участи самого Г. Ф. Александрова. Председатель Совета министров (после смерти Сталина) Маленков выдвинул его в 1954 г. на пост министра культуры. Многие говорили, что некто Кривошеин, служивший в Малом театре, на своей даче в Валентиновке устраивал веселые вечера, на которых вокруг министра и его приближенных кружились артистки и артисты. Среди них обычно говорили о красавице Алле Ларионовой (сыгравшей тогда заглавную роль в кинокартине «Анна на шее»), с которой у министра был чуть ли не интим. Хрущеву доложили об этих сборищах на частной даче как чуть ли не о притоне с участием министра культуры. Хрущев в то время копал под Маленкова, чтобы снять его с поста председателя Совета министров, и, поскольку Александров был его выдвиженцем, глава партии раздул дело «притона», устроил ему партпроработку и снял с поста министра. (Ирония «доброжелателей»: «За Анну – по шее».) Бывший министр культуры вынужден был уехать в Минск, где заведовал сектором диамата-истмата в Белорусской АН. Время от времени он наведывался в Москву. Бывший ученый секретарь ИФ АН Георгий Васильевич Платонов, не потерявший хороших отношений со своим бывшим начальником, посетил его на даче. Позже он говорил мне, что академик заболел «русской болезнью». Александров умер от цирроза печени на 54-м году жизни в июне 1961 г. Я присутствовал на его панихиде в Институте философии. С большой прощальной речью выступил посланец белорусской Академии наук, тогда как тогдашний директор Института философии, когда-то выдвиженец покойного П. Н. Федосеев молча стоял у гроба, поручив произнести прощальную речь от института своему заместителю А. Ф. Окулову.

Дело о «притоне» на даче Кривошеина после смерти Хрущева было дезавуировано, дачу вернули его владельцу, но Александров, увы, не дожил до этого события.

Одним из последствий разоблачения культа личности Сталина стало некоторое оживление философской жизни на факультете и, пожалуй, в еще большей мере – в Институте философии. И там, и на факультете усилились контакты с философами стран социалистического лагеря. Наиболее интересными и плодотворными, по моему убеждению, они оказались с поляками. Дисциплинированные марксисты ГДР в общем твердо держались за догмы «основоположников», не уступая, если не превосходя здесь советских коллег. Значительно отличались от них польские философы. У них не высылали немарксистских, серьезно образованных интеллектуалов старшего поколения, как это было у нас со злополучным кораблем (да и не только с ним), и молодые философы обладали значительно большими возможностями контактов с умудренными стариками. К тому же они довольно интенсивно общались и с европейскими интеллектуалами от философии и не без основания считали себя посредниками между европейской и советской философией, прозябавшей в догмах марксизма, умноженного на ленинизм.

В 1959 г. наш факультет посетила порядочная делегация философского факультета Варшавского университета. Ее возглавляла декан того факультета Янина Котарбиньска. Родившаяся в русской Польше, она великолепно владела русским языком, весьма выделяясь на фоне речи нашего Василия Сергеевича. К тому же Котарбиньска была значительным логиком и много общалась с Софьей Александровной Яновской (о ней вспомню в дальнейшем). В Польше существовала Львовско-Варшавская школа логики, далеко продвинувшая ее математическо-логическое содержание, в то время как на нашем факультете она делала только первые шаги.

В следующем 1960 г. небольшая группа с нашего факультета прибыла на философский факультет Варшавского университета. Я тоже был в ее составе. Меня, как и Богомолова, прибывшего сюда, более всего интересовали контакты с историками философии. Были встречи и коллоквиумы. Я встречался с Брониславом Бачко, специалистом по французскому Просвещению, а с Лешеком Колаковским мы провели довольно длительную беседу у него в квартире. Он тогда только что опубликовал книгу «Личность и бесконечность. Свобода и антиномии свободы в философии Спинозы». Мы говорили не только о ней, но и о политическом попрании философии в СССР, во многом и в Польше. Этого высокоталантливого человека, учившегося у нас в ВПШ, поносил как злостного ревизиониста Нарский, Иовчук и некоторые польские ортодоксы. Гомулка, генсек ЦК ПОРП, его терпел, но Герек выдворил из Польши. Осевший в Оксфорде, Колаковский в конце 1970-х гг. опубликовал огромное, в трех томах, исследование «Основные направления в марксизме», которое многие зарубежные марксологи трактовали как лучшее философское исследование этой идеологии за всю ее историю. У нас оно так и не переведено.

Страдания философии в СССР определялись жестоким догматизмом, в принципе полностью противопоставлявшим ее всем тогдашним философским учениям, трактуемым как «буржуазные». «Пролетарская» философия в России объявлялась ее «ленинским этапом». Правильнее было бы называть ленинизм новым «идеологическим этапом». Сам Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» иногда говорит о марксизме как о «научной идеологии», и множество советских философов повторяли это словосочетание. Но всё же содержание философии, ее «природу», ориентированную на огромное множество явлений и фактов духовной и телесной жизни человечества, невозможно отождествить с идеологией, содержание которой определяется главным образом, если не исключительно, социальным аспектом. Хотя в первые годы советского времени находились отдельные «смельчаки», предлагавшие выбросить философию за борт, но такие заскоки свидетельствовали лишь об их философской неграмотности.

Поскольку же и учебная, и тем более литературная жизнь российско-советской философии была пронизана ленинизмом, необходимо вспомнить некоторые идеи «вождя мирового пролетариата».

Совершенно обязательным и для учащихся, и для авторов был его «Материализм и эмпириокритицизм», опубликованный еще в 1909 г. Как известно, он был написан автором из сугубо партийных намерений и заострен против тех меньшевиков и большевиков, которые увлеклись махизмом, противопоставляя его «субъективный идеализм» диалектическому материализму Маркса и Энгельса (в принципе и Плеханова, одного из основных философских учителей Ленина), а главное – против их социально-философской доктрины. Предельно расширяя идею партийности, Ленин объявил ее стержнем всей истории философии, инициированной в античности Демокритом и Платоном. С тех пор материализм и идеализм развиваются, по Ленину, как взаимоисключающие учения. Притом первое абсолютно истинно, а второе совершенно ложно, и всякая «третья линия» между ними, каковых было множество в «буржуазной философии», по Ленину, совершенно абсурдна. Идеализм систематически объявляется «поповщиной».

Гносеологическая трактовка материализма Лениным достаточно упрощенна и даже примитивна. Она грубо сенсуалистична. Объявляя материю объективной реальностью, данной нам в ощущениях, она фактически повторяла формулу Гольбаха, одного из самых последовательных французских материалистов XVIII в., которых Ленин высоко ценил как яростных отвергателей религии. Советские философы объявляли эти мысли Ленина «теорией отражения», на предмет которой писали популярные статьи и даже книги (одним из первых написал такую Т. Павлов-Досев, первый декан философского факультета МИФЛИ). Однако сам Ильин (псевдоним Ленина), считая ощущения адекватными образами внешних вещей, по сути, повторял так называемую теорию наивного реализма и с этих позиций подверг критике, как идеалистическую, «теорию иероглифов» Плеханова, которая подчеркивала сложность чувственного восприятия вещей человеком. Ученица Плеханова Аксельрод-Ортодокс в своей рецензии на опус Ленина раскрыла его полную философскую некомпетентность. Всего рецензий на компилятивное, философски примитивное и стилистически грубое до неприличия творение большевика из дворян было шесть, самую основательную, ироничную, как и другие рецензии, под заголовком «Наука и религия» опубликовал А. Богданов. Фактически незамеченный философской общественностью и забытый опус был переиздан только в 1920 г., когда Ленина провозгласили вождем мирового пролетариата. Послесловие к нему по заданию автора написал один из его верных сподвижников В. И. Невский, назвавший свою статью «Диалектический материализм и философия мертвой реакции». Одобрение этой статьи Лениным не спасло автора от расстрела в 1937 г., как антисоветчика и контрреволюционера. Для нас же это эклектическое и достаточно запутанное произведение долго оставалось обязательной идейной пищей, не глотая которой, было сложно и даже невозможно сдавать экзамены по философии.

По-видимому, Ленин и сам осознал поверхностность своего творения. В 1914–1915 гг. в условиях мировой войны и фактической освобожденности от партийной борьбы, он, проживая в Берне и в Цюрихе и приобретя значительный досуг, решил расширить и углубить свое философское образование, читая, конспектируя и делая выписки из различных философских произведений. Немного заглянул даже в «Метафизику» Аристотеля. Наибольшее же внимание Ленин уделил «Науке логики» и «Лекциям по истории философии» Гегеля. Весь этот корпус записок, полностью опубликованный в 1933-1936 гг. и повторенный в 1947 г. огромным тиражом в 100 тыс. экз., обычно называется «Философские тетради».