Чтение онлайн

Положительным результатом той же дискуссии стало учреждение журнала «Вопросы философии». В нем, конечно, печаталось множество идеологизированных статей, но появлялось всё больше и собственно философских.

Ситуация на уровне философствующих эпигонов, непосредственно руководивших «философским фронтом» в различных учреждениях, по существу, менялась мало. В ней происходили лишь персональные изменения, как и сражения между ними, что в определенной мере оправдывало идею «фронта», в принципе призванного громить «буржуазную философию», которую знали и понимали очень плохо, и всякого рода попытки «искажения» марксизма-ленинизма.

В названном выше издании «Философия не кончается…» (кн. I, с. 232) приводится весьма характерная для состояния «фронта» докладная записка вышеупомянутого Ю. А. Жданова, тогдашнего заведующего отделом науки ЦК ВКП(б), написанная в сентябре 1949 г. секретарю ЦК М. А. Суслову, ставшему главным идеологом партии после смерти А. А. Жданова. Здесь Ю. А. пишет о «наших философах-профессионалах, заполняющих институты философии и философские кафедры учебных заведений, партийных школ… никто из них за тридцать лет советской власти и торжества марксизма в нашей стране не высказал ни одной новой мысли, которая вошла бы в сокровищницу марксизма. Более того, никто из наших философов-профессионалов не высказал ни одной мысли, которая обогатила бы какую-либо конкретную область знаний. Это в равной степени относится к Деборину и Митину, Юдину и Александрову, Максимову и Кедрову и всем остальным». Хочется сказать теперь уже покойному (в те годы моему знакомцу) сыну своего отца и зятю самого Сталина, что определяющая роль эпигонов, им названных и неназванных, заключалась главным образом в том, чтобы следить за «чистотой» марксизма и поддерживать ее, продолжая и даже усиливая догматизм «непрерывно развивающегося» учения, как тогда писали. К тому же адресат записки еще бдительно нес ту же службу, хотя тогда был далек от философии.

Несколько непонятно помещение автором записки в тот же ряд Бонифатия Михайловича Кедрова, которого мы тогда воспринимали как философского наставника самого Ю. А. Жданова. Оба они имели образование в области химии, и когда Б. М. стал академиком (1966 г.), он пользовался, пожалуй, наибольшим авторитетом среди академиков-естественников. Ю. А. Жданов стал членом-корреспондентом АН уже в Ростове, куда был «депортирован», по его словам, сразу после смерти грозного тестя. Что же до Кедрова, он был последовательным критиком Митина, не раз «ударяя» его. Основанием для такой агрессии (Митин на нее отвечал реже) было во многом то, что этот уже давний академик, по сути, не имеет авторских книг и даже в крутые сталинские времена какое-то время возглавлял «фронт».

Сам же Б. М. публиковал книгу за книгой, более всего по философии естествознания. И мне приходилось слышать, что этот маститый автор давно ничего нового не читает, а только пишет. Член партии большевиков с комсомольского возраста, он пострадал в годы репрессий, когда его отец, в свое время один из заместителей Дзержинского, был расстрелян, а брат, работавший в органах НКВД, был вынужден покончить с собой. Но в послесталинские времена Кедров быстро продвинулся, стал директором Института естествознания и техники в 1960–1970-е гг. и сумел принять в его сотрудники некоторых полудиссидентов (например, таких молодых талантов, как П. П. Гайденко и А. П. Огурцов). Сотрудником того же института стал упоминавшийся выше С. Р. Микулинский: вызволенный из фильтрационного лагеря сокурсниками, он добился степени доктора биологических наук.

Административная работа очень отвлекала Б. М. от литературной и прочей деятельности (он был и первым редактором «Вопросов философии»), и он назначил Микулинского своим заместителем, тот исполнял свою должность сверхуспешно. Когда Институт философии выдвинул в члены-корреспонденты АН заместителя своего директора Александра Никифоровича Маслина, а отделение философии и права своим голосованием его утвердило, Б. М. обнаружил какие-то неправильности в этом процессе и добился отмены кандидатуры Маслина. На освободившееся место Б. М. двинул своего заместителя. Взяв достойные отзывы от академиков-естественников, он провел в члены-корреспонденты Микулинского.

После неожиданной смерти в 1971 г. директора Института философии Павла Васильевича Копнина Кедров стал в 1972 г. директором и этого института. Он возглавлял его два года, но в 1974 г. был сброшен усилиями академиков Константинова и Митина, а с должности директора ИЕИТ, говорили, ему помог «освободиться» его заместитель, который и стал директором.

В коллекцию философствующих академиков вошел и Федор Васильевич Константинов. Профессор-икапист, активно поворачивавший вместе с Митиным и Юдиным «философский фронт» в должное русло после осуждения «меньшевиствующих идеалистов», занимал ряд высоких партийно-государственных должностей, был и первым президентом Философского общества. В своих выступлениях последовательно защищал «научную идеологию», обладал даром речи и был прозван «лирический марксист». Авторских книг не имел, но был назначен шеф-редактором первой советской пятитомной «Философской энциклопедии» (1960–1970). Далекий от философии, он добился назначения своим главным заместителем профессора Александра Георгиевича Спиркина, который и подбирал знающих руководителей отделов, а те – конкретных авторов статей. В 4–5-й тома прорвались диссидентствующие молодые авторы, они наполнили издание опасными статьями, особенно по русским дореволюционным идеалистам, на исследование которых было наложено литературное табу. В результате было сорвано представление «Философской энциклопедии» на государственную премию, что расстроило шеф-редактора и подобранных им «правильных» членов общей редколлегии.

Для характеристики отношений, складывавшихся среди философского начальства, можно привести один эпизод примерно того времени, когда готовилась докторская защита М. Т. Иовчука. Где-то в конце ноября 1947 г. на заседании кафедры истории философии появился сравнительно молодой красивый человек, которого звали Дмитрий Иванович Чесноков. Позже мне сказали, что это приехавший из Свердловска тамошний секретарь по пропаганде горкома ВКП(б). Он привез рукопись, трактующую мировоззрение А. И. Герцена, которую он просил рассмотреть на предмет ее докторской защиты в АОН. Александров, ведущий заседание, поручил Митину дать ей предварительную оценку. На следующем заседании академик заявил, что, прочитав рукопись, он убедился, что пока она представляет хорошую кандидатскую диссертацию и требует доработки для проведения ее на докторский уровень. Хотя рецензент, совсем недавно оппонировавший на защите диссертации по русской тематике М. Т. Иовчука и давший ей добро (вопреки, как мы видели выше, своему действительному мнению о ней), ничего не сказал по существу, рукопись Чеснокова была отклонена на дальнейшую доработку. Не состоявшийся тогда доктор философии возненавидел Митина и увеличил число врагов Александрова. В следующем году Дмитрий Иванович опубликовал эту работу, названную «Мировоззрение Герцена», и она вскоре получила Сталинскую премию. В дальнейшем, на XIX съезде партии (1952), тот же автор, работавший уже в Москве, в частности главным редактором «Вопросов философии», был введен Сталиным в состав Президиума ЦК КПСС.

Завершая обзор партийных начальников от философии кратко остановлюсь на Леониде Федоровиче Ильичеве. Икапист, рано вступивший в партию, он проделал обычную партийно-административную карьеру, вершина которой была достигнута в правление Хрущева, когда он, хрущевский прихвостень, стал секретарем ЦК КПСС. При подготовке членства в АН, не будучи членом-корреспондентом, он созвал представителей различных наук и поставил перед ними задачу методологического объединения. Показательно, что в своем обосновании столь трудной задачи он, что-то слышавший об идеальном государстве Платона, провозгласил, что теперь, наконец, наступило то время, когда философы стали править государством.

К самому концу 1947 г. мне надоела подсобная должность заведующего учебным кабинетом при кафедре. В том же году при Совете министров СССР по прямому распоряжению Сталина было учреждено «Издательство иностранной литературы», имевшее задачей переводить и издавать наиболее интересные и важные произведения зарубежных авторов. В число нескольких редакций издательства была включена и редакция философии и психологии. Директором издательства был назначен весьма перспективный филолог Борис Леонтьевич Сучков. До войны они учились вместе с моим другом, упоминавшимся выше Михаилом Федотовичем Овсянниковым, ставшим здесь заместителем заведующего редакцией Михаила Александровича Дынника, назначенного министерством. Михаил Федотович пригласил в качестве редактора будущих книг и меня. Наша редакция встретилась сразу с огромными трудностями, ибо она должна была искать и издавать только «прогрессивных» авторов, и если удавалось найти таковых среди «буржуазных» философов, то при их публикации в те времена и сами авторы, и редакция быстро попадали под огонь партийно-догматической критики. С осторожностью искали бесспорных авторов, и одним из них стал английский коммунист Морис Корнфорт, автор «Науки против идеализма». Другой удачей стала книга «Теория отражения» болгарского коммуниста и деятеля Коминтерна (в те годы) Тодора Павлова (Досева), первого декана философского факультета МИФЛИ. Но деятельность издательства оказалась под ударом, когда органы НКВД в 1948 г. арестовали его директора Сучкова (получил «четвертак» и освободился после смерти Сталина). Пришлось уйти из издательства М. Ф. Овсянникову, и я стал заместителем М. А. Дынника. Совершенно безопасными и необходимыми стали книги Гильберта – Аккермана «Основания математики» и Альфреда Тарского «Введение в логику и методологию дедуктивных наук», изданные при решающей роли Софьи Александровны Яновской.

Работая три года в «Издательстве иностранной литературы», я не терял связей с философским факультетом, нередко наведываясь туда. Хотя здесь продолжала господствовать кафедра Белецкого, у меня сохранялись дружеские связи с преподавателями других кафедр, да и на диамат-истмате у меня тоже оставались друзья.

Я почти всё время присутствовал на том партийном собрании философского факультета в марте 1949 г., продолжавшемся чуть ли не целую неделю. Повестка собрания по указанию ЦК ВКП(б) и московского горкома посвящалась обсуждению редакционных статей «Правды» и еженедельника «Культура и жизнь» (основан еще управлением Александрова; некоторые читатели под сурдинку называли его «Культура и смерть»). В названных статьях разоблачалась «антипатриотическая» группа театральных критиков, уличаемых в космополитизме, пренебрежении к советско-российской родине, построившей социализм и выигравшей страшную войну. Сталинско-большевистская партия инициировала тогда одну из позорных, по сути антисемитских кампаний, в которую вовлекались различные круги интеллигенции. Кафедра диамата-истмата, возглавляемая Белецким, стала главным объектом критики, потому что среди ее преподавателей было много (если не большинство) евреев. Таковым считался и сам Белецкий, который называл себя белорусом, проходившим учебу в православной семинарии. Выступавшие говорили о сплоченности кафедры, отсутствии критики и самокритики среди преподавателей, весьма почитавших своего заведующего за его принципиальность в теории и бесстрашие в критике высокого начальства и т. п. Г. Батыгин и И. Девятко в названном выше издании «Философия не кончается…», основываясь на архивных материалах, рисуют довольно подробную картину «философской борьбы» между эпигонами-начальниками Александровым, Митиным, Иовчуком, Кедровым, Чесноковым и другими и их бесстрашным критиком Белецким, хотя все они, добиваясь истины, апеллировали в своих посланиях к Сталину, Жданову, Маленкову, Суслову. Авторы подробно рисуют и ход названного собрания.

В изложении этих авторов поражает возвышенная, а иногда просто ложная оценка деятельности Белецкого. В ней он фигурирует как «неподкупный часовой философского фронта», отличавшийся свободомыслием, самостоятельностью мышления, самым последовательным марксистом, державшим в напряжении Институт философии и философский факультет и т. п. Здесь мне приходится вернуться к Белецкому, в семинаре которого я был участником, хорошо знал всех своих сокурсников, названных Батыгиным и Девятко, по довоенному факультету и тому же семинару. Отражал, пускай весьма запальчиво, попытки Белецкого опровергнуть мою диссертацию, попытки всё же провалившиеся, о чем свидетельствовало голосование в мою пользу и гром аплодисментов при оглашении протокола голосования.