Чтение онлайн

Хотя они часто трактовались советскими философами как подготовительные материалы для более целостного труда, всё же они достаточно определенно выражают суть философской ментальности Ленина. Так, поражает своей сумбурностью и противоречивостью ленинский конспект «Науки логики» Гегеля. Между тем автор уверяет, что «Капитал» Маркса «нельзя вполне понять… не проштудировав “Логики” Гегеля» (см. «Философские тетради». М., 1969). Действительно, Маркс однажды признался, что в главе о стоимости своего главного произведения он иногда «кокетничал» гегелевской манерой изложения, но объявить гегелевскую «логику» ключом к смыслу всего «Капитала» – значит очень плохо понимать этот смысл. Как известно, Энгельс и Маркс пытались «перевернуть» систему Гегеля «с головы на ноги», опираясь на его же умозрительный, «диалектический метод», что принципиально невозможно, ибо эта система может стоять только «на голове». Энгельс много трудился над этой операцией, но в сущности завершил ее тем, что объявил диалектику Гегеля тотальной теорией развития, что в советской философии породило множество недоразумений и споров. Ленин тоже пытался поставить эту систему «на ноги», выкидывая при чтении «Науки логики» «боженьку», «абсолют», «чистую идею», что по сути приводит к кастрированию этой системы. Если теория отражения в «Материализме и эмпириокритицизме», разоблачая «субъективный идеализм» махистов, подчеркивает определяющую роль внешней реальности, воспроизводимой образами чувств, то теперь автор заявляет, что «сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его».

Множество замечаний Ленина по тексту «Науки логики» свидетельствуют, что она никак не может служить ключом к «Капиталу». Тут и «пустота», и «длиннота», и «неясность», и «темнота» и просто «мистика». Правда, когда Ильич что-то уясняет, появляются восторженные похвалы, вроде «верно и глубоко», «очень умно» и т. п. Возможно, в этой связи Ленин считал себя знатоком диалектики.

Давая характеристики наиболее способным членам ЦК РКП(б) в своем известном «Завещании», Ленин назвал Н. И. Бухарина «любимцем партии», но вместе с тем указал на его слабость в диалектике и даже склонность к схоластике. Сам же критик Бухарина (который в те годы сближался с Богдановым) в небольшом фрагменте «К вопросу о диалектике» в тех же «Тетрадях» вполне догматически, как начинающий студент, приводит примеры «тождества взаимоисключающих противоположностей», почерпнутых в элементарных науках, иллюстрирующих «диалектичность» знания (+ и –, дифференциал и интеграл в математике, действие и противодействие в механике и т. п.), притом противоположности отождествляются с противоречиями и т. п.

Автор этих очерков не ставит перед собой задачи подробно рассматривать «Философские тетради» Ленина, которые всё же были конспективны и не доведены до публикации. Необходимо, однако, обратить внимание на те формулировки автора, которые одних советских философов ставили в тупик, а другие пытались их по-своему развивать не в лучшую сторону, не понимая, в чем же их подлинная суть. В первом случае Ленин утверждает, будто в «Капитале» «применена к одной и той же науке логика, диалектика и теория познания материализма (не надо трех слов, это одно и то же)». Автор «Тетрадей» запомнил сверхважные философские понятия, в сущности даже только термины, но их отождествление свидетельствует о непонимании их действительного содержания в (истории) философии. Гегель, систематизировавший категории диалектики как достоинство высшего, теоретического мышления и противопоставивший их обычной, формальной логике как низменному повседневному мышлению (усилено Энгельсом), воспринят и в «Философских тетрадях», хотя выражено это здесь достаточно смутно.

История философии свидетельствует, что дорога к точности научно-философского мышления проходила от платоновско-схоластической «диалектики» к формальной логике. Между тем споры о соотношении логики формальной и так называемой логики диалектической составили одну из определяющих проблем советской философии. «Виноват» здесь был Гегель, более чем некорректно употребивший термин «логика» в названии своего главного произведения и в раскрытии содержания этого опуса. Более адекватным у самого Гегеля, который в противовес иррационализму романтиков и Шеллинга максимально расширил содержание понятия «логика», был бы родственный ему термин «методология». Энгельс закрепил эту некорректность. Ленин его «поддержал» не только в «Философских тетрадях», но и в большой программной статье «О значении воинствующего материализма» (1922, в теоретическом журнале партии «Под знаменем марксизма»), в которой, восхваляя французский материализм XVIII в. за его воинственную критику «поповщины», вместе с тем категорически рекомендовал не только систематически изучать «диалектику Гегеля», но и организовать общество ее «материалистических друзей». В этом контексте советские философы обычно призывали различать «материалистическую диалектику» и «идеалистическую диалектику», игнорируя, что она в качестве метода мышления не должна быть ни материалистической, ни идеалистической. Другое дело те результаты, к которым мог приводить этот метод, ибо онтологический статус реальности определяется не только им. К тому же Энгельс объявил диалектику универсальной парадигмой движения и развития всего сущего.

Все названные моменты подвигнули многих советских философов к попыткам доказать превосходство «диалектической логики» над логикой формальной. На философском факультете МГУ докторские диссертации на эту тему защищали В. И. Мальцев, В. И. Черкесов, сменивший П. С. Попова в заведовании кафедрой логики в 1947 г., М. Н. Алексеев, тоже заведовавший этой кафедрой после предыдущего. Однако крупнейшие специалисты кафедры В. Ф. Асмус и П. С. Попов были специалистами по традиционной, формальной логике. Они понимали, что в западноевропейской философии уже давно к тому времени была разработана точная методика, трансформировавшая формальную логику в логику математическую, приобретавшую и техническое назначение. Но в СССР она делала только первые шаги на механико-математическом факультете.

Валентин Фердинандович сокрушался, что он уже стар, чтобы достойно овладеть этой формой логического, символического мышления, и перешел на нашу кафедру, поскольку история философии представляла основной его интерес. Вместе с тем он говорил нам, что традиционная формальная логика пронизывает историю философии и совершенно необходима тем, кто по ней специализируется. Александр Сергеевич Ахманов, ученик дореволюционного высокообразованного философа Б. П. Вышеславцева, высланного из России на пресловутом корабле в 1922 г., очень ценимый В. Ф. Асмусом («Александр Сергеевич – не ум, а граненый хрусталь»), по адресу почитателей «диалектической логики» говорил: «Гоняют категории диалектики, не зная логики элементарной. Между тем формальная логика – это логика честного человека». Но адепты «диалектической логики», неспособные к овладению логикой математической, символической, настойчиво уверяли, что она вовсе не философская, а по сути позитивистская и т. п. Но они были не в силах предотвратить ее преподавание на философском факультете. Даже когда уже после увольнения М. Н. Алексеева с места заведующего кафедрой логики была всё же образована кафедра диалектической логики во главе с академиком М. Б. Митиным, она так и не смогла начать реальную работу и самоликвидировалась.

В советских философских рассуждениях закрепилась главным образом Энгельсова трактовка диалектики как универсальной теории развития, каковой она не могла быть в противоположность тому, что обнимается термином «эволюция». Ленин, однако, осуждая этот термин в «Философских тетрадях» как недостаточный и даже ложный, закрепил трактовку диалектики Энгельсом. И она «заразила» не только руководящих эпигонов-академиков, но и стала универсальной парадигмой у множества субъективно честных профессиональных философов, толкая их на путь неопределенности ее смысла и даже ассоцианизма терминов. В 1970–1980-х гг. Институт философии, задействовав множество авторов, опубликовал восьмитомник по диалектике именно в этом смысле.

Против такого сугубо онтологического понимания «материалистической диалектики» выступили философы молодого поколения, которые толковали ее главным образом, если не исключительно, универсальным методом осмысления всех феноменов ментальности. Так, по сути, трактовал ее и А. Ф. Лосев. На философском факультете инициатором аналогичного осмысления (совершенно независимо от лосевского) выступил молодой преподаватель Эвальд Васильевич Ильенков. В 1956 г. он выступил с докладом на эту тему на ученом совете факультета. Хотя фактически в его докладе содержалась критика господствующего догматизма, но она была выполнена достаточно туманно и весьма слабо в речевом аспекте. Члены совета, в большинстве своем устойчивые догматики, и даже более молодые преподаватели не восприняли его всерьез. Тем не менее среди последних возник интерес к вопросам гносеологии. К идеям Ильенкова примкнул преподаватель нашей кафедры В. Коровиков, появились и другие любители. В бдительном парткоме МГУ забеспокоились: нет ли крамолы, олицетворяемой «гносеологами»? В парткоме философского факультета было рассмотрено «дело» Коровикова, который, получив «строгача», покинул факультет.

Ильенкову тоже пришлось перейти в Институт философии, в котором после ХХ съезда КПСС стала всё более оживать духовная и идейная жизнь. Сталин, не жаловавший умозрительной гегельянщины и пригасивший к ней интерес своим «меньшевиствующим идеализмом» и совершенно ложной трактовкой ее социального содержания, в этих условиях стал подвергаться разрушающей критике и как философ (кем он, по сути, и не был), в частности и за его антигегельянство. Произведения Гегеля стали снова издаваться, теперь в библиотеке «Философское наследие». Эвальд стал одним из активных сторонников и литературных пропагандистов этой философии («Гегельенков»). Он переключился и на защиту «диалектической логики» и получил многих сторонников не только в Москве («школа Ильенкова»).

Но названная «логика» получила и другой гносеологический аспект при переключении ее трактовки с произведений Энгельса на «Капитал» Маркса. Здесь Александр Александрович Зиновьев один из первых защитил диссертацию, трактуя в принципе исконную гносеологическую проблему «От абстрактного к конкретному». В дальнейшем, перейдя в Институт философии, он стремился освоить и математическую логику, два года заведовал кафедрой логики на философском факультете по совместительству.

Огромная роль в становлении преподавания, а затем и исследований в области символической логики принадлежит Софье Александровне Яновской. Она была того же поколения, что и П. С. Попов и В. Ф. Асмус, но, в отличие от них, имела математическое образование. Работая в МГУ с 1925 г., она уже в 1936 г. читала здесь курс математической логики. Добрейшая женщина, она обладала большим мастерством лектора и высоким педагогическим талантом, всегда учитывавшим запросы и способности своих слушателей. Свой курс на философском факультете она начала читать с 1955/1956 учебного года. Ее слушателями были не только те, кто уже окончил факультет, но и некоторые его преподаватели (П. С. Попов, В. И. Черкесов, Е. К. Войшвилло и др.). Из ее школы вышли серьезные и увлеченные специалисты по математической логике, преподававшие на философском факультете, работавшие в Институте философии и в некоторых других местах. Назову здесь тех, кто внес наибольший вклад в деятельность факультетской кафедры логики.

Весьма продуктивную роль сыграл на этой кафедре Евгений Казимирович Войшвилло. Математик по образованию, окончивший Казанский университет еще до войны, после нее он учился в аспирантуре кафедры логики и психологии Академии общественных наук, где и защитил кандидатскую диссертацию. В 1949 г. он стал одним из ведущих преподавателей, а затем и профессором кафедры логики. Его докторская диссертация «Понятие как форма мышления», увенчанная премией им. М. В. Ломоносова, раскрывала философское содержание математической логики. Евгений Казимирович отличался предельной научной и человеческой честностью, в частности, «разоблачая» на партийных собраниях любое начальство, если оно недостойно вело себя как руководство.