Чтение онлайн

Очень быстро на кафедре скомпоновали (главным образом благодаря помощнику диссертанта Владимиру Ивановичу Газенко) тексты под заголовком «Из истории русской философии», которые и были представлены в ученый совет. Первым официальным оппонентом стал тот же Митин, вторым – Владимир Семенович Кружков, преемник Митина в качестве директора ИМЭЛ, третьим – Орест Владимирович Трахтенберг, самый достойный и грамотный по сравнению с первыми. Защита состоялась «нормально», т. е. совершенно формально, Митин дал должный отзыв официального оппонента и совершенно положительную рекомендацию диссертанту. Но через неделю-другую, придя на кафедру, в присутствии моем и Цебенко он, ухмыляясь, сказал: «У меня такое впечатление, что Михаил Трифонович один и тот же текст трижды пропустил через пишущую машинку».

Новоиспеченный доктор, диссертация которого не попала в Ленинскую библиотеку, что в дальнейшем привело к неприятным скандалам для Иовчука, вместе с Александровым и Федосеевым стал членом академии: первый действительным, остальные – членами-корреспондентами.

Они, надо думать, очень торжествовали, но, оказалось, преждевременно. Уже после избрания всё это стало известно Сталину. В свое время он «помог» пройти в академию с соблюдением всех формальностей Митину (в действительные члены) и Юдину (в члены-корреспонденты). Но они тогда были нужны Сталину для сокрушения «меньшевиствующего идеализма», основанного на гегельянстве. Теперь же он поддерживал другой порядок, зорко следя за теми выдвинувшимися деятелями руководства партии, которые слишком «зарывались». От многих работающих в АОН я слышал, что генсек пригласил президента академии Сергея Ивановича Вавилова и просил его сообщить, каким образом все представители руководства управления агитации и пропаганды ЦК стали членами Академии наук. Тот ему ответил, что на этих достойных лиц поступила рекомендация ЦК ВКП(б) (она была обязательна и тогда строго соблюдалась). «Ну, я вам такой рекомендации не давал, – сказал генсек. – Может быть, она поступила от т. Жданова?» Вавилов ответил, что и этого не было. «Тогда кто же такую рекомендацию вам направил?» – снова спросил вождь. «Мы получили ее от т. Иовчука», – ответил президент академии (следовательно, Иовчук рекомендовал и самого себя). Тогда генсек спросил Вавилова: «А нельзя ли их всех обратно»? Последний сказал, что, увы, устав академии не позволяет такое сделать. Сталин будто бы сказал: «Ну, хорошо. Мы примем свои меры». Действительно, вскоре мы узнали, что Иовчук удален из ЦК партии и направлен в Белоруссию как секретарь по пропаганде тамошнего ЦК. Федосеев был назначен главным редактором «Большевика». Положение Александрова тоже покачнулось.

Когда несколько лет тому назад совет МГУ присваивал звание заслуженного профессора Московского университета Юрию Андреевичу Жданову, прибывшему для этого действа из Ростова-на-Дону, где он, член-корреспондент АН СССР, работал в филиале академии, меня тоже позвали на тот совет (в сталинские годы я был немного знаком с ним). Ю. А., окончивший перед войной химический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, в конце 1940-х гг. заведовал отделом науки ЦК ВКП(б) и, будучи зятем Сталина (вторым мужем его единственной дочери Светланы), весьма способствовал решению о строительстве комплекса современных зданий МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах. Он мне подтвердил выше рассказанный эпизод об отношении Сталина к академическому делу Александрова. При этом добавил существенный момент – что Сталин, назначая внушительные оклады академикам, считал, что следует каждые пять лет проводить их ротацию, заменяя неэффективных академиков на более эффективных путем новых выборов. Такой замысел Сталина представляется актуальным в контексте теперешней реорганизации Академии наук. Но вместе с тем он, по-видимому, достаточно утопичен, поскольку и у нас, да и повсюду «большие ученые» приходят в Академию наук на всю жизнь.

Летом 1945 г. Александров опубликовал книгу «История западноевропейской философии», которой был присвоен гриф учебника для вузов. В действительности это была небольшая доработка книги с таким же названием, опубликованной автором в 1939 г. на основе курса лекций, который он читал на философском факультете МИФЛИ. Мы, аспиранты, изучая ее, убедились, что это стандартное произведение на основе уже традиционной тогда марксистской методологии, в которую вписывались пересказы воззрений философов с эпохи Возрождения. Нам было совершенно ясно, как далеко ей до «осужденного» III тома «Истории философии», который, основываясь в принципе на той же методологии, давал конкретный анализ воззрений философов при довольно тщательном прочтении их произведений. Но книга уже влиятельного партийного деятеля была высоко оценена в рецензиях. Профессор Марк Петрович Баскин (работал по совместительству в МГУ на нашей кафедре), оценивая в своей рецензии книгу как «выдающийся труд», оканчивал ее сожалением, что «явно недостаточен тираж издания» (50 тысяч!). При таких похвалах естественно, что труд Александрова был увенчан Сталинской премией. Но Белецкого это не смутило, и он в конце 1946 г. обратился к Сталину с письмом, в котором утверждал, что автор книги совершенно не учел в ней решения Политбюро ЦК о III томе «Истории философии». Существо же его критики, как он говорил на нашем семинаре, – игнорирование «классовой сущности», автор книги трактует философов как сотоварищей по профессии, полностью забывая о классовых корнях и т. п.

Письмо Белецкого оказало свое действие. ЦК ВКП(б) потребовало обсудить положение на «философском фронте» в связи с книгой Александрова, замечаниями Белецкого и постановлением Политбюро по III тому. Такое достаточно аморфное обсуждение состоялось в Институте философии в январе 1947 г., я на нем присутствовал. Председательствовавший В. С. Кружков, сверхосторожный П. Н. Федосеев и другие осуждали воззрения Белецкого как антимарксистские. Сам он тоже присутствовал, но промолчал.

Однако и это обсуждение не удовлетворило высшее партийное руководство (прежде всего, конечно, Сталина). Постановили провести новую дискуссию.

Она состоялась в здании ЦК ВКП(б) в конце июня 1947 г. На ее заседания из Москвы, Ленинграда, Киева, Минска и других городов была привлечена не одна сотня участников, имевших прямое или косвенное отношение к «философскому фронту». Я, как работник АОН, состоявший на учете в ее партийной организации, тоже был сюда допущен. Всматривался в президиум, где сидели А. Жданов, А. Кузнецов, М. Суслов (секретари ЦК), М. Шкирятов (председатель комиссии партконтроля). Первый из них вел заседания непринужденно и улыбчиво. К концу шестидневного заседания, когда выступил сам Жданов, в то время первый идеолог партии, выявилась в очередной раз особенность подобных заседаний, объявлявшихся дискуссиями. Как полностью стало ясно впоследствии для большинства непосвященных, Сталин напутствовал организаторов о полной свободе выступлений участников, но окончательный смысл и цель этих выступлений были зафиксированы в той самой речи Жданова, которую одобрил Сталин с несколькими замечаниями и поправками. По его заданию сначала следовало вскрыть недостатки учебника Александрова, а затем подвергнуть «партийному анализу» состояние всего «философского фронта». Сам учебник по своей содержательности и литературному исполнению, по моему уже тогдашнему и тем более последующему мнению, содержательно и литературно был ниже злосчастного III тома, который я достал в библиотеке АОН.

Сам по себе учебник Александрова не заслуживал столь широкого и длительного обсуждения, но решали идеологические установки, сформулированные Сталиным, в принципе ясные для Жданова и без того. Не успел он окончить свою речь, как Кузнецову, теперь председательствующему, посыпались заявления записавшихся, но еще не выступивших участников с отказом от предполагавшихся выступлений. Впрочем, некоторые из них воспользовались правом представить для отчета о дискуссии свои тексты. Характерен тот анекдотический скептицизм, который проявлялся в кулуарах относительно подлинной безошибочности для авторов их теоретических публикаций (мне, в частности, сформулировал это О. В. Трахтенберг): их собственные формулировки должны представлять кратчайшее расстояние между двумя цитатами из «классиков» марксизма-ленинизма или из официальных документов. А еще вернее – привести цитату, а в скобках указать: «Разрядка моя». Так под сурдинку выражался абсурд предельного догматизма, который действительно был свойствен многим «теоретическим» публикациям.

Но тем не менее ряд моментов речи Жданова свидетельствовал о его начитанности в историко-философской литературе. Например, идея, согласно которой в ходе историко-философского процесса, начиная с античности, от философии отделяются всё новые и новые науки. В этом контексте возникает проблема, близкая к позитивистскому истолкованию философии. Что же остается от философии, тем более с марксистско-ленинской идеологией? Но здесь неверна основная посылка, ибо философия никогда не была некой пранаукой, но развивалась, конкретизировалась в тесной связи с практически-научным знанием, рационализирующим и конкретизирующим философию прежде всего в отношении к мифологическому мировоззрению.

Жданов, как и участники дискуссии, в различных аспектах трепали своей критикой схематичность, нечеткость учебника Александрова, потешаясь, в частности, над бедным Марком Петровичем Баскиным («морской философский волк» ждановской речи), сожалевшим, как отмечено выше, о недостаточности огромного тиража книги. Наиболее основательными и весьма неприятными для автора книги и ответственного партийного начальника были в основном традиционные провалы книги: «объективизм», ослабляющий, если не устраняющий марксистско-ленинскую партийность, в ряде случаев как бы солидарность с некоторыми из домарксистских философов, усеченность изложения формирования марксизма, заканчивающегося «Коммунистическим манифестом» и революцией 1848 г., в то время как оно, конечно, продолжало развиваться и Марксом, и Энгельсом, и Лениным, а теперь и Сталиным. Главный же порок книги Александрова заключается в том, что марксизм, доведенный до предельной высоты ленинизмом, знаменовал революционный переворот в философии, когда она из различных систем мыслителей-одиночек стала единым учением для миллионных масс. Можно было бы добавить, что тем самым она трансформировалась в идеологию, но первое слово было всё же более значимо и серьезно.

В своем заключительном слове Александров, конечно, каялся, полностью признавал свои ошибки, заверял как Жданова, так и Сталина в радикальном изменении своей деятельности, уверял в существенной переработке новой книги по истории философии и т. п. Когда уже закончилась «дискуссия», он, смущенный, стоял перед Ждановым, по выражению моего друга П. Т. Белова, как побитая собачонка, и в чем-то оправдывался. Многим стало ясно, что он переоценил свое положение и свою роль в партийном руководстве. Его освобождение от высокой должности и перемещение на должность директора Института философии состоялось через три-четыре месяца. Несколько загадочно, что столь жестко раскритикованную «Историю западноевропейской философии» не лишили Сталинской премиии (во всяком случае в печати ничего подобного не было объявлено).

Прямым результатом речи Жданова для изучения истории философии стало расширение преподавания марксизма во всем его хронологическом объеме. Притом воззрения и произведения Маркса и Энгельса изучались лекционно и семинарски на кафедре истории западноевропейской философии, впоследствии переименованной в зарубежную, а Ленин и Сталин – на кафедре истории русской философии. Трагикомизм последних курсов (прежде всего для бедного Григория Степановича Васецкого, который их читал) проявился сразу после XX съезда, когда сталинист Хрущев столь примитивно раскритиковал Сталина (на университетском партактиве историки КПСС утверждали, что в 1920-е гг. он был еще троцкистом, но сумел вовремя покаяться перед Сталиным). Удаление из преподавания его произведений и статей привело почти к половинной резекции «ленинского этапа в философии».