Чтение онлайн

Тот факт, что всякая ценность относительна, ни в коей мере не доказывает, что на свете нет ничего стоящего. Мало того, последнее предположение выглядит в этом свете весьма маловероятным – разве небытие может быть относительным? Нигилизм – утрированный, уплощенный релятивизм. И наоборот, релятивизм – онтологический нигилизм (по отношению к ценностям, которые не являются ни сущностями, ни идеями в себе) и вместе с тем практический реализм (ценности реально существуют, во всяком случае для нас, потому что они заставляют нас действовать, вернее, потому, что мы действуем ради них). Ценность не есть истина, она – объект желания, а не познания; она принадлежит сфере действия, а не созерцания. В то же самое время она не есть ни чистое небытие, ни простая иллюзия; она действительно имеет значение – по меньшей мере для нас и благодаря нам, потому что она для нас действительно желанна. Иллюзорна в наших ценностях не их ценность; иллюзорно почти всегда возникающее чувство их абсолютного характера. Иными словами, нравственный абсолют существует только в воле и благодаря воле. Именно это я и называю практическим абсолютом, то есть все то, чего я желаю абсолютно, безо всяких условий и торга. Но разве я желаю этого потому, что оно существует в себе? Вовсе нет. Почему же? Потому что это неразрывно связано с моим желанием жить и действовать так, как подобает человеку. Суть всего этого выразил Спиноза в имеющей огромное значение схолии к теореме 9 III книги «Этики»: мы не предпринимаем усилий ради ничто; «мы стремимся к чему-либо, желаем чего-нибудь, чувствуем влечение и хотим не вследствие того, что считаем это добром, а наоборот, мы потому считаем что-либо добром, что стремимся к нему, желаем, чувствуем к нему влечение и хотим его». Тот факт, что всякая ценность относительна к направленному на нее желанию (а значит, и к жизни, истории, отдельному человеку, т. е. биологически, исторически и биографически определенному желанию), еще не повод отказаться от желания или думать, что это желание (которое и само может быть желанным) не имеет ценности. Когда ты любишь, разве тебе необходимо, чтобы Бог или истина любили вместе с тобой? И разве для того, чтобы любить справедливость, необходимо, чтобы она существовала в виде абсолюта? Скорее верно обратное: если бы абсолютная справедливость существовала, она бы в нас не нуждалась, а у нас было бы меньше причин ее любить. Но дело обстоит совсем не так. Справедливость надо любить не потому, что она – добро, а подчиняться ей следует не потому, что она существует. Справедливость – добро потому, что мы ее любим (ее добро – лишний повод к нашей любви, и этим обусловлена ее ценность). И как раз потому, что ее не существует, необходимо, как говорил Ален, ее создать. Нигилизм – философия лени и небытия. Релятивизм – философия желания и действия.

В общепринятом толковании – невольное и даже частично бессознательное воспоминание о чем-то, зачастую не воспринимаемое как воспоминание. В основном употребляется по отношению к чувственному или эмоциональному опыту (знаменитое бисквитное печенье Пруста). Реминисценция это накат воспоминаний, приходящих откуда-то издалека и чаще всего остающихся неузнанными и загадочными. Возьмем для примера искусство. Мы говорим о реминисценции, когда при знакомстве с тем или иным произведением нам вдруг начинает казаться, что мы узнаем в нем след присутствия другого художника, но след, оставленный невольно и почти неосознанно. Реминисценция – не плагиат и не цитата, это даже не аллюзия и не подмигивание зрителю. Это эхо другого творения, прошедшее мимо внимания самого творца. Впоследствии оно доставит немало радостных минут эрудитам – что ж, жить всем надо. Но главным образом оно придает произведению некую безличную, вернее, надличную глубину, которая и отличает настоящее искусство. Ведь гений и чистая доска – понятия прямо противоположные.

В философском словаре термином «реминисценция» пользуются в основном для перевода греческого слова anamnesis. В этом случае он, в отличие от вышеописанного, может обозначать поиск или волевое усилие, направленное на поиск воспоминания (Аристотель, «О памяти», 2; на мой взгляд, это слово лучше переводить как «припоминание»). Однако чаще к термину прибегают в связи с Платоном. Тогда реминисценция – тот след, который оставляют в нас вечные идеи – именно с ними лицом к лицу сталкивается душа в период между двумя воплощениями. Благодаря этому мы, подобно маленькому рабу из «Менона», способны, не покидая себя, постигать явно незнакомые нам истины. Познание сводится к распознаванию; мыслить значит вспоминать. Если бы это и в самом деле было так, история науки двигалась бы вспять, постепенно приближаясь к предшествующей ей истине. Но ведь так оно и есть, скажут мне, ведь истина вечна. Ничего подобного. Именно то, что истина вечна, и не позволяет замкнуть ее в прошлом; она точно так же принадлежит будущему, которого нет, как и настоящему, в котором содержится целиком и полностью. Платоновская реминисценция – не более чем метафора, так же как вечное возвращение Ницше, необходимое для осмысления вечности истины.

Меньше, чем слава, но больше, чем репутация (которая может быть и дурной) или известность (которая нейтральна). Так, например, преступник может пользоваться известностью, но говорить о его реноме все-таки не приходится. Это не значит, что реноме заменяет собой оценочное суждение – писатель с громким реноме вполне способен оказаться посредственностью, скорее оно является носителем оценочных суждений других людей. Вот почему, как говорил Брассенс, реноме труб – грубое звучание. Просто дуют в них всегда другие.

Этимологически слово означает «общая вещь» (res publica). Но его современное понимание гораздо шире. Это форма организации общества и государства, в котором власть принадлежит всем, во всяком случае юридически, и применяется, во всяком случае в принципе, ко всеобщему благу. Согласно традиционному определению, республика – власть народа, существующая для народа и благодаря народу, хотя на практике она чаще всего реализуется посредством выборных представителей. Таким образом, республика есть демократия в ее радикальной форме. Бывает, что в демократическом государстве имеется король, если народ считает это приемлемым (Англия и Испания, бесспорно, демократические государства, потому что вопросы политики и даже вопрос о сохранении монархического строя решает в них не король, а народ), но такое государство уже не является республикой (поскольку хотя бы часть власти, в частности выбор монарха, принадлежит не народу). Итак, с точки зрения конституции республика это демократия, в которой вся полнота власти принадлежит народу и осуществляется его избранниками. Франция, США и Германия суть республики; Англия и Испания – нет.

Может также быть, и на самом деле часто бывает, что власть в демократическом государстве стоит на службе наиболее влиятельных кругов или на службе наиболее многочисленного слоя. В этом случае даже при отсутствии короля государство не может считаться полноценной республикой, в которой власть должна выражать общие интересы, а не просто сумму или усредненное значение частных интересов. Из этого видно, что слово «республика» может иметь не только конституциональное, но и нормативное значение, выражая оценочное суждение, в данном случае – упорное стремление к преодолению эгоизма, привилегий, корпоративных интересов, интересов Церкви и даже интересов отдельных граждан. А как же свобода? Свобода, конечно, необходима. Но не ценой отказа от равенства, светского характера государства, справедливости. В этом смысле республика – не столько тип правления, сколько идеал или регулирующий принцип. Быть республиканцем означает здесь стремиться к тому, чтобы, преодолев естественную склонность демократии, поставить ее на службу народу, а не большинству и не господствующей идеологии. Что ни в коем случае не отменяет необходимости относиться к демократии с уважением и не означает позволения нарушать личные свободы граждан, пусть даже под лозунгом защиты интересов всего народа. Кому много дано, с того много и спросится. Для республиканца демократия есть необходимый минимум; республика же – максимум, к которому следует стремиться.

Реальный или воображаемый, но не лингвистический (за исключением метаязыка) предмет лингвистического знака. Например, возьмем слово «собака». Ни обозначаемое, ни обозначающее не лают и не кусаются; но их референт способен на то и на другое.

Неосознанное движение, возникающее в ответ на внешнее раздражение. Например, от удара по голове человек зажмуривает глаза, а обжегшись, отдергивает руку. Условными называют рефлексы, искусственно связывающие два вида раздражений (звонок и пища), что в конце концов приводит к тому, что для появления рефлекса достаточно только одного раздражителя (на звук звонка начинается слюноотделение). В более широком смысле под словом «рефлекс» понимают всякую автоматическую реакцию, возникающую в результате обучения или привычки (такими рефлексами обладают, например, водители или моряки). Рефлекс проявляется неосознанно, что удобно и полезно, однако далеко не достаточно для всех случаев жизни – размышление и воля незаменимы.

Не столько способность говорить, сколько акт говорения. Речь отличается от языка как актуальное отличается от виртуального; от дискурса – как действие от результата; от конкретного языка – как единичное от общего или индивидуальное от коллективного (Соcсюр, «Курс общей лингвистики», глава III и примечание 63). Всякая речь есть творение дискурса путем актуализации языка (как способности) при помощи конкретного языка (как исторически сложившейся системы условностей). Речь есть настоящее смысла.

Волевой акт выбора из нескольких возможных вариантов. Решение означает переход от сослагательного к изъявительному наклонению, от воображаемого к реальному, от разговоров к делу. Принятие решения – кризисный момент, требующий решительности.

«Бросить курить очень легко. Я сам бросал раз сто!» Эта шутка может служить прекрасной иллюстрацией к той дистанции, которая разделяет решительность как единовременное проявление воли и решимость как продолжительно действующий волевой настрой. Решимость есть желание желания, растянутое во времени: я хочу (сегодня) хотеть и дальше (завтра или через десять лет). Решимость необходима, например, тому, кто в самом деле бросает курить или приступает к изучению чего-то трудного. Одной решительности тут мало, нужна еще решимость не отказаться от принятого решения в течение длительного времени. Речь идет уже не столько о желании что-то сделать, сколько о желании продолжать желать того же в будущем. Позвольте, возразят нам, но ведь желать можно только в настоящем! Конечно, поэтому решимость можно сравнить с попыткой заранее вооружиться против усталости, «опускания рук», собственного непостоянства. Но это не более чем заблуждение. Заново желать придется каждый день и каждый миг этого дня. Решимость – всего лишь состояние осознанной воли, заранее готовящейся к возможным трудностям. Разумеется, она не может служить залогом успеха. Но вот отсутствие решимости – почти всегда залог неудачи.

Искусство дискурса (в отличие от красноречия как искусства речи), направленного на убеждение. Риторика подчиняет форму со всеми ее возможностями убеждения содержанию, то есть мысли. Например, такие формы, как хиазм (212), антитеза или метафора, сами по себе ничего не доказывают и не способны служить аргументом чего бы то ни было, но как вспомогательное средство они могут помочь в убеждении. Поэтому не следует злоупотреблять риторическими приемами. Риторика, тяготеющая к самодостаточности, перестает быть риторикой и превращается в софистику. Риторика необходима, и только самодовольные люди могут думать, что без риторики легко обойтись. Лучшие умы человечества не брезговали риторикой. Возьмите Паскаля или Руссо: блестящее владение ораторскими приемами отнюдь не помешало каждому из них стать гениальным писателем и мыслителем. Правда, признаем, что Монтень на их фоне смотрится выигрышнее – он более непосредствен, более изобретателен и более свободен. Он гораздо меньше стремился убедить кого-либо в своей правоте, ему вполне хватало истины и свободы. Впрочем, нельзя сказать, что он полностью обходился без риторики, – просто он лучше других умел сохранить свою независимость от риторики. Как говорится, сначала обучись ремеслу, а потом забудь, что ты ему учился.

Повышенная чувствительность к чужому мнению, своего рода страх удостоиться осуждения, что-то вроде стыда быть собой, но без всякого чувства вины. Робкий человек краснеет и заикается без всякой видимой причины – только потому, что чужое присутствие лишает его дара речи и вгоняет в краску. Многие робеют перед толпой; другие, к числу которых отношусь и я, оставаясь с глазу на глаз с другим человеком… Возможно, первые опасаются пристального внимания к своей внешности, а вторые побаиваются, как бы собеседник не догадался, что у них на уме.