Чтение онлайн

Широкая совокупность, которую можно определить лишь относительно других совокупностей. Род шире вида (в род входит множество видов), но уже отряда (в биологическом смысле слова род Homo, единственным живущим представителем которого является вид Homo sapiens, входит в отряд приматов). Понятие рода относительно по самой своей природе. То, что является родом для видов, может быть видом для другого рода, частью которого он является. Например, четырехугольник. Для входящих в него видов (трапеция, ромб, прямоугольник) это род, но для рода многоугольников – вид. В свою очередь многоугольник является видом рода геометрических фигур. Все зависит от избранной точки зрения и шкалы оценок. Вот почему со времен Аристотеля для определения более широкой совокупности, непосредственно примыкающей к определяемой и стоящей в иерархии выше нее, принято пользоваться понятием ближайшего рода: достаточно назвать специфическую особенность (или особенности) последней. Например, четырехугольник это многоугольник (ближайший род) с четырьмя сторонами (специфическая особенность), а трапеция это четырехугольник (ближайший род), у которого две стороны параллельны (специфическая особенность). Понятие рода – один из способов упорядочения реальной действительности и ее выражения.

Страна, в которой ты родился и где живешь, – во всяком случае, это справедливо по отношению к большинству людей, – или страна, про которую скорее, чем про любую другую, можешь сказать, что она твоя. Эти признаки не всегда совпадают, поэтому есть люди, у которых сразу несколько «родин», и есть люди, у которых нет ни одной. Но чаще всего родиной мы называем страну, в которой родились и выросли, страну, принявшую нас при рождении или позже, страну наших отцов или наших учителей, наконец, просто свою страну – свою не потому, что она нам принадлежит, а потому, что мы ей принадлежим, пусть даже не целиком, а какой-то частью себя – сердцем или верностью. Это то место, из которого мы пришли в мир или которое выбрали для себя сами, место, где мы чувствуем себя дома, место, которое мы любим больше всех прочих, хотя охотно допускаем, что есть более интересные и достойные восхищения места. Понятие родины не объективно, как и понятие нации, а субъективно и эмоционально. Лично мне довольно долго казалось, что у меня нет родины. Франция была мне безразлична, и я убеждал окружающих, что люди интеллектуального труда в еще большей степени, чем пролетарии, не имеют родины. Однако я изменился, и теперь Франция становится мне все более дороже. Кроме того, много лет назад, бывая в Кастилии, в Тоскане, в Амстердаме, в Венеции и Праге, я открыл для себя, что родина у меня точно есть, и она называется Европа. Разумеется, я не собираюсь этим гордиться. Но мне не очень нравится, когда меня этим попрекают.

Суеверное название судьбы. Убеждение, что все предопределено заранее и изменить будущее так же невозможно, как и прошлое. И сто тысяч лет назад было истиной утверждение, что сегодня ты будешь читать эти строки. Впрочем, ты читаешь их не потому, что это утверждение было истиной; оно было истиной только потому, что сегодня ты их читаешь. Рок – не более чем вечность с обратным знаком; это попытка подчинить реальную действительность истине, тогда как всякое действие направлено на прямо противоположное.

Литературный жанр, имеющий всего два ограничения – он должен быть повествовательным и основываться на вымысле. Роман – это выдуманная история, изложенная так, словно все и на самом деле происходило именно так, или, наоборот, правдивая история, изложенная так, словно она выдумана. Ложь – не только принцип построения романа, но часто и его главная пружина. Романист ставит перед собой задачу сделать интересным то, что лишено интереса, и придать смысл тому, что лишено смысла. Он заставляет нас не столько размышлять, сколько мечтать, не столько узнавать что-либо новое, сколько переживать, и стремится не столько воспитывать нас, сколько вызвать в нас сочувствие. В романе почти неизбежны преувеличения, и, как говорил мой приятель Марк, мы и читаем их, за исключением самых великих, только ради этих преувеличений. Вот почему почти все люди любят читать романы, и вот почему даже у умнейших из них нередко возникает искушение принять их за действительность. При чтении романа ум отдыхает. Роман – это ложь, возведенная в эстетический принцип или служащая для развлечения.

Впрочем, иногда случается, что сквозь эту ложь просвечивает истина (Арагон говорил о «правдивой лжи»), которая пользуется романной маской, чтобы вернее заявить о себе. Роман идет обходным путем вымысла, но порой этот путь выводит к истине, и именно роману мы обязаны несколькими величайшими шедеврами мировой литературы. Вынужден, однако, признать, что сам я читаю все меньше романов, а те, что читаю, приносят мне все меньше удовольствия. И все чаще приходит мне в голову мысль, что роман относится к второстепенному жанру, и каждая удача в этом жанре, выходя за его пределы, только лишний раз подтверждает его ограниченность. Пруст, Селин и Джойс – великие писатели, но они, как мне кажется, велики не благодаря, а вопреки роману. Казалось бы, одним этим соображением следовало бы заранее оправдать возникновение «нового романа», который на самом деле является антироманом (ни персонажей, ни интриг, ни приключений и романтики в нем не найдешь). Но… скуку ничем нельзя оправдать. Пока что роман спасает занимательность, может, она будет спасать его и дальше. Людям пока не надоело выдумывать занятные истории.

Противоположность классицизма, но со знаком «плюс» и в отношении содержательности (в отличие от барокко, которое противостоит классицизму, во всяком случае французскому, скорее со знаком «минус» и в отношении формы). Романтикам нужны правила, чтобы их ниспровергать; традиции, чтобы с ними спорить; наставники, чтобы освобождаться от их влияния; наконец, им нужен разум, чтобы его отринуть и предпочесть ему чувство. Вот почему романтизм – направление второго порядка, и чаще всего вторичное. В то же самое время романтизм выражает нечто весьма существенное для человеческой души – страдание от сознания того, что ты не Бог и твое существование конечно. Время – вот главный враг и одновременно смысл существования романтизма. Отсюда вечная ностальгия – самое романтическое из чувств, тот пепел, который видит поэт, взирая на огонь. Подлинная жизнь происходит где-то там – а мы вынуждены жить здесь. Романтизм сам себя обрекает на двойной язык, подразумеваемые миры, идеализм и разочарование. Он весь устремлен в бесконечность, но находит лишь конечное. Он тянется к абсолюту, но находит лишь свое «я». Ему хотелось бы раствориться в великом едином, но он на каждом шагу сталкивается с множественностью и двойственностью. Он мечтает отдаться вдохновению, но вынужден тяжко трудиться. Он воспевает страсть, воображение, чувство, а в итоге остаются только усталость и скука. Он живет в искушении бегства и оправдывается мечтой. Романтизм – искусство страсти, но выбор у него невелик: либо галлюцинация, либо религия. Либо эстетика изгнания и бегства от действительности, либо мистицизм и все то же разочарование. Романтизм дал миру великие имена (Новалис и Гельдерлин, Байрон и Китс, Делакруа, Берлиоз, Нерваль и другие), но лично мне все же не хочется безоглядно следовать за ними. Единственным, на мой взгляд, исключением, остается Гюго, но только потому, что он – абсолютное исключение и стоит выше романтизма на столько же, на сколько Бах стоит выше барокко. Одного Гюго достаточно, чтобы опровергнуть столь же глубокую, сколь и несправедливую оценку Гете, сказавшего: «Я называю классическим все здоровое и романтическим все больное». Вернее сказать, одного его было бы достаточно, если бы единственное исключение, даже самое выдающееся, было способно опровергнуть… определение.

Стремление пользоваться бесполезным. Возьмем для примера ложку. Если отлить ее из золота, никакой дополнительной пользы это не принесет, зато доставит лишнее удовольствие. Понятие роскоши по природе своей относительно, однако всегда предполагает избыток, излишество или, как говорил Кант, чрезмерность в удобствах, изяществе или тратах. Роскошь обратна естественным и необходимым удовольствиям в понимании Эпикура, она всегда связана с культурными удовольствиями в избыточной форме. Если роскошь становится необходимостью, она превращается в ловушку.

– Представь себе, что ты идешь в булочную и покупаешь батон, – сказал мне как-то один мой приятель-экономист. – Почему продавец продает его тебе?

– Потому что это его работа…

– Потому что это ему выгодно! Ему гораздо больше нравится иметь твои 4 франка 20 сантимов, чем батон.

– Чему же тут удивляться? Ведь ему батон обошелся намного дешевле…

– Совершенно верно. Теперь скажи: почему ты покупаешь у него батон?

– Потому что мне нужен хлеб…

– Конечно. Но ведь ты мог бы испечь его сам. На самом деле для тебя гораздо лучше иметь батон, чем свои 4 франка 20 сантимов.

– Естественно! Если бы мне вздумалось самому печь хлеб, этот батон с учетом затраченных трудов обошелся бы мне намного дороже!

– Вот теперь ты начинаешь понимать, что такое рынок. Продавец продает потому, что ему это выгодно; ты покупаешь потому, что тебе это выгодно, и каждый из вас преследует собственный интерес. Рынок – это торжество эгоизма!

– По-моему, это в первую очередь торжество ума. Ну ладно, допустим, хлеб испечь я еще смогу. Но не представляю, как кто-нибудь стал бы самостоятельно мастерить автомобиль или стиральную машину. Маркс назвал это разделением труда.

– До него об этом говорил Адам Смит. Кстати, Смит в этом смысле гораздо поучительнее Маркса…

– Понимаю, к чему ты ведешь! Сейчас начнется восхваление либерализма…

– Ты лучше постарайся понять. Вернемся к нашей булочной. Ведь ты свободно можешь пойти в другую, конкурирующую булочную. Почему же ты ходишь именно в эту?

– Потому что у них хлеб вкуснее.

– Это значит, что им выгодно выпекать как можно более вкусный хлеб. Но скажи, ты бы стал покупать у них хлеб по любой цене?

– Вряд ли.

– Следовательно, чтобы сохранить тебя в качестве клиента, им в условиях конкурентной экономики выгодно предложить тебе наилучшее из возможных сочетаний качества и цены. Но ведь и ты хочешь того же! Значит, ваши интересы не только взаимно дополняют друг друга, они совпадают!

– Не удивительно, что продавщица всегда так мило мне улыбается…

– Но ведь и ты с ней всегда вежлив! Каждый из вас действует исходя из собственного эгоизма, однако это не только не отталкивает вас друг от друга, а, напротив, сближает друг с другом. С какой стати мы станем хамить тому, кто нам нужен? Но если вдруг хлеб станет хуже или дороже, чем в соседней булочной, или если у тебя вдруг не станет денег, чтобы его покупать, все ваши отношения немедленно прекратятся. Ни ты ничего не должен владельцу булочной, ни он тебе – вы взаимодействуете лишь до тех пор, пока ваши взаимные интересы совпадают. Именно это и называется рынком – встреча спроса и предложения, иначе говоря, свободное совпадение (посредством обмена и при условии конкуренции) эгоизмов. Каждый полезен другому, и никто его к этому не принуждает. Каждый ищет свою выгоду, но найти ее вы можете только вместе. Вот почему в условиях либеральной экономики хлеб вкуснее и его больше, чем при экономическом коллективизме. Совпадение эгоизмов действует эффективнее, чем планирование и жесткий контроль.