Чтение онлайн

Фактическое соответствие закону. Не следует путать законность с легитимностью, предполагающей оценочное суждение, и нравственностью, порой толкающей на нарушение юридического закона и не сводимой к соответствию нравственному закону. Например, поясняет Кант, таков купец, ведущий свои дела честно с единственной целью – сохранить покупателей. Он действует в согласии с долгом, но отнюдь не из чувства долга (действует как должно, но в корыстных интересах). Его поступки, совершенно законные (в обоих смыслах слова – юридически и нравственно), тем не менее лишены собственно нравственной ценности (поскольку поведение может иметь нравственную ценность только при условии, что оно бескорыстно). Таким образом, законность является не более чем фактом, ничего не говорящим ни об обоснованности того или иного поступка, ни тем более о его нравственной стороне. Антиеврейские законы правительства Виши, даже если признать их юридическую неуязвимость, не были легитимны: их принятие, применение и даже подчинение им (исключая жертв, у которых просто не было другого выхода) – безнравственны.

Отрицание, сознательное или неосознанное, того, что известно в качестве истины.

Запирательство – своего рода ложь или заблуждение (отрицание истины означает безоговорочное утверждение лжи), носящие скорее оборонительный характер. В психоанализе запирательством часто называют защитный механизм, смысл которого заключается в том, что человек формулирует вытесненное желание или чувство, отказываясь признать, что испытывает его. «Не хочу сказать, что я желаю смерти своему отцу, но…» Этот механизм позволяет приоткрыть клапан подсознания, не только полностью не снимая с него «крышку», но даже позволяя ей удержаться на месте. Аналогичный механизм действует и в повседневной жизни. Если человек начинает свою речь словами: «Я не расист, но…», можно быть почти уверенным, что перед нами все то же внутреннее запирательство.

То, что делает достойным похвалы или награды. Часто думают, что заслуга зависит от человеческой воли, однако это заблуждение. Никто из нас не рождается талантливым или гениальным по собственному желанию, но разве это причина, чтобы воздавать хвалу трудолюбивой посредственности? Также нельзя с уверенностью сказать, что храбрость целиком обусловлена свободой воли, но это не мешает нам восхищаться храбрецами и осыпать их наградами. Странно выглядело бы такое понимание заслуги, в соответствии с которым мы считали бы Моцарта менее достойным восхищения, чем Сальери (ведь он сочинял музыку, прикладывая куда больше усилий), а святость и героизм – не такими высокими достижениями, как наши собственные скромные старания вырваться за грань посредственности…

Тот, кто отдает без удовольствия, не может считаться щедрым, учил Аристотель. Это не щедрость, а преодолевающая себя скупость. Неужели же мы станем превозносить такого скупца и воздавать ему по заслугам больше, чем человеку, расстающемуся со своим добром легко, спонтанно, почти не задумываясь, потому что любовь и щедрость успели стать для него чем-то вроде второй натуры?

Сердцу не прикажешь, отмечал Кант, и любовь не возникает по приказу. Несмотря на это, я по-прежнему твердо придерживаюсь убеждения, что любовь, во всяком случае любовь дающая (греч. philia, agape), – заслуга, и притом величайшая из всех. Иначе с чего бы христианам превозносить Христа?

Склонность к насилию. Мы называем зверем того, кому не просто не хватает мягкости (в этом случае мы сказали бы, что перед нами грубиян), а того, кому также не хватает ума, тонкости, самоконтроля, уважения к другим людям и сострадания к ним. Жалкое создание – зверь.

Всякое животное, не являющееся частью человеческого ро да. Главным отличительным признаком человека от зверя является его способность к мышлению. Действительно, если не принимать во внимание случаи врожденной патологии или жертв несчастных случаев, самый глупый человек все равно умнее самого умного шимпанзе. Мышление связано с телом посредством мозга, следовательно, с родом – посредством генов. Гены не заменяют воспитания, это очевидно. Но разве можно воспитать безмозглое существо? Приобретенное здесь предполагает врожденное, а культура является частью природы. Имеют ли звери какие-либо права? Между собой – нет (пожирая свою жертву, лев не нарушает прав газели, а воробей – прав земляного червя). Но вот у нас, людей, есть перед зверями обязательства: обязательство не причинять им бессмысленных страданий, обязательство не истреблять их, не унижать их, не мучить их. Тон всему этому задает страдание, в отношении человека к зверям означающее сострадание. Способны ли на сострадание звери? Судя по всему, нет. Но это не освобождает нас от необходимости быть сострадательными к тем, кто этой способности лишен.

«Здоровье – ненадежное состояние, не сулящее ничего хорошего». Автор этого высказывания доктор Нок (112), очевидно, прав. Если ты не болен, то можешь заболеть, мало того, если с тобой не произойдет несчастный случай со смертельным исходом, ты обязательно заболеешь. Абсолютного, окончательного здоровья не бывает; есть лишь сражение против болезни, против смерти, против изнашивания организма, – это сражение и есть здоровье. Это не просто отсутствие болезней (говорим же мы о «плохом здоровье»), это та сила, которая существует внутри нас и помогает противостоять болезням. Иначе говоря, здоровье есть сама жизнь в своем действующем и действенном равновесии. «Жизнь – это продолжительная победа», – сказал Жан Баруа (113), но каждый из нас знает, что вечно она продолжаться не будет. Здоровье – не триумф жизни, а вечный бой за жизнь.

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) дает свое определение здоровья, настолько нелепое, что мы не можем удержаться, чтобы не привести его здесь. «Здоровье это не просто отсутствие болезней или физических изъянов. Это состояние полного физического, психического и социального благополучия». По этой логике, в Советском Союзе поступали совершенно правильно, запирая диссидентов в психиатрические лечебницы: эти люди были действительно больны, ведь их благополучие, особенно психическое и социальное, было далеко не полным… Что касается меня, то за всю свою жизнь, начиная с самого рождения, я навряд ли припомню хоть три дня, когда чувствовал себя настолько здоровым, чтобы отвечать требованиям ВОЗ. Хотя довольно часто я чувствую себя просто хорошо. Но о «полном благополучии», конечно, не идет и речи. «Всегда есть что-нибудь, что идет наперекосяк», – писал Монтень. Или мы чем-то озабочены, или у нас что-нибудь болит, или мы чего-то опасаемся… «Доктор, сегодня утром я думал о смерти. Это тревожит меня. Я чувствую, что мое состояние не полностью благополучно. Может, что-нибудь пропишете?» Рассуждать подобным образом значит смешивать здоровье и спасение, то есть медицину и религию. Бог умер, да здравствует медицинское страхование!

Впрочем, и в начале статьи я уже упоминал об этом, здоровье и в самом деле не равнозначно простому отсутствию болезней. В обратном случае следовало бы допустить, что мертвецы и камни обладают отменным здоровьем. Значит, здоровье – это не отсутствие болезней, а та потенциальная сила – конечная, непостоянная и действительно преходящая, которая позволяет бороться с болезнями и преодолевать их. Вот почему здоровье – самый драгоценный дар. Более дорогой, чем мудрость? Конечно. Ведь никакая мудрость не возможна без здоровья, во всяком случае умственного. Здоровье – не высшее благо (оно не заменяет ни счастья, ни добродетели), но оно самое важное из благ, ибо является условием для всех остальных. Не спасение, а бой. Не цель, а средство. Не победа, а сила. Здоровье – это conatus всякого живого существа, пока ему худо-бедно удается оставаться в живых.

Обыденный человеческий разум, не претендующий сколько-нибудь в качестве присущего всем людям свойства. Здравомыслие – это отношение человека к истине или, как говорит Декарт, «способность верно судить и отличать истинное от ложного».

Монтень шутливо отмечает, что здравомыслие есть такая вещь, которой все люди владеют в достатке, поскольку ни один из нас никогда не жалуется на его нехватку («Опыты», книга II, глава 17). Декарт на основании этого, и, возможно, не без иронии, приходит к выводу, что «здравомыслие есть вещь, распределенная справедливее всего», которая «от природы одинакова у всех людей» («Рассуждение о методе», I). Но подобный вывод выражает не только смешение здравомыслия с разумом, что Декарт делает намеренно, но и смешение универсальности как теоретического понятия с равенством как фактическим явлением. Все мы обладаем одним и тем же разумом, потому что другого не существует, но это ни в коем случае не служит доказательством того, что все мы обладаем им в равной или в достаточной мере. Здравомыслие в том и заключается, чтобы это сознавать – так же, как свое отличие от разума и невозможность ни тому ни другому претендовать на звание абсолютного.

Абсолютным разумом может быть только Бог. Здравомыслие как проявление чисто человеческого разума и отделяет нас от Бога и служит ему заменой.

Устоявшаяся точка зрения на какой-либо предмет. Здравый смысл – это не столько способность к суждению, сколько легко доступный и признанный обществом результат этой способности, иначе говоря, комплекс очевидных мнений, спорить с которыми, по общему признанию, неразумно. Выражение «здравый смысл», когда-то, бесспорно, имевшее позитивное значение (см. «Словарь» Лаланда), в наше время все чаще выглядит немного подозрительным и употребляется в уничижительном смысле. Мы слишком хорошо научились не доверять очевидным истинам, и, если все вокруг выражают единодушное одобрение чему-то, в нас начинает шевелиться червячок сомнения. Это и есть проявление нашего здравого смысла.

Мы не склонны дать Богу так дешево от нас отделаться. Зло – не просто отсутствие добра (Бог может терпеть его лишь по необходимости, с целью сотворения чего-то другого, кроме себя), но его противоположность. Так, страдание есть зло (а не просто отсутствие удовольствия) и одновременно модель любого построения. Ведь зло – это прежде всего то, что делается, а значит, Бог может остаться неповинным только в том случае, если его не существует.

Зло существует в положительном смысле слова, но, конечно, не потому, что является объективной или абсолютной реальностью (зло всегда субъективно), а потому, что для каждого субъекта являет собой первичный опыт. Чтобы понять, что такое страдание, совсем не обязательно прежде познать, что такое удовольствие. Напротив, представляется вполне правдоподобным, что именно добро вторично по отношению к злу, поскольку опыт столкновения со злом заставляет нас стремиться к его уничтожению и делает добро приятным. В этом вопросе непревзойденной простоты понимания достигает Эпикур. Отсутствие добра еще не зло; а вот добро – это и есть отсутствие зла.