Чтение онлайн

Больше, чем открытие, но меньше, чем творение. Изобрести значит сделать то, чего прежде не существовало (именно этим изобретение отличается от открытия), но что раньше или позже обязательно должно было появиться (этим изобретение отличается от творчества). Так, Христофор Колумб открыл Америку (он ее не изобрел, потому что она существовала и до него); Ньютон открыл закон всемирного тяготения (то же самое примечание), тогда как Дени Папен (119) изобрел (наряду с другими) паровую машину, а Эдисон (120) – телеграф, фонограф и лампу накаливания. Эти четыре прибора не существовали до времени своего изобретения. Однако, не будь Папена и Эдисона, они в конце концов все равно появились бы на свет, может, позже и в несколько ином виде, но обязательно появились бы. Если бы оба упомянутых изобретателя умерли в раннем детстве, техническая картина нашего мира, вероятно, была бы чуточку иной, но различия касались бы деталей или исторических подробностей ее развития, а не ее содержательной сущности (промышленная революция и революция средств связи все равно произошли бы). Но вот если бы в младенчестве умерли Моцарт и Микеланджело, у нас никогда не было бы ни «Рабов», ныне хранящихся в Лувре, ни «Концерта для кларнета». Ибо и первое, и второе суть не изобретения, но творения.

Отсутствие отношений с другими. Не следует путать изоляцию с одиночеством – особого рода отношением, единичным и неотъемлемым, к себе и ко всему миру.

Равный для всех закон, или равенство перед законом. Это слово пришло к нам из Древней Греции, где входило в юридический и политический лексикон. Однако его применение этим не ограничивалось, распространяясь и на другие сферы, например медицину (означая равновесие гуморов) или космологию (означая равномерность распределения существ во Вселенной). Судя по всему, понятие изономии играло важную роль в античном атомизме, в частности в учении о распределении атомов в пустоте (откуда идея о множественности миров) или в учении о равновесии разрушительных и охранительных сил. Приверженцы изономии делают ставку не на правосудие или природу, а на нейтральность случая.

Разновидность превосходства, имеющего часто социальную или культурную основу, но производящего впечатление внутренне присущего тому или иному человеку. Изысканность – это особая элегантность манер, умение обратить на себя внимание, ничего для этого не предпринимая, нечто вроде столь глубоко укорененной вежливости, что она кажется природным свойством человека и выражает его уважение к себе и собственному воспитанию. Пьер Бурдье ввел понятие изысканности в социологию, применяя его к суждениям вкусового характера («Об изысканности», «Социальная критика суждения», 1979). В конкретном обществе человек, выносящий вкусовую оценку, тем самым подвергает социальной оценке и самого себя. Например, утверждение о том, что оперу я люблю больше, чем эстраду, служит способом выделиться, подчеркнуть свое отличие от большинства людей. Что, конечно, отнюдь не значит, что Мишель Берже (121) равноценен Моцарту.

Значимый образ или образный знак. В этом смысле слово «икона» по значению близко к слову «символ», но содержит более выраженный элемент изобразительности. Символ чаще выступает в роли знака абстрактной идеи; икона – предметов или индивидуумов.

Не то же, что ошибка. Иллюзия – представление, находящееся в плену собственной точки зрения. Иллюзию не способно поколебать даже осознание ее ложности: я прекрасно знаю, что Земля обращается вокруг Солнца, но это нисколько не мешает мне видеть, как Солнце движется по небосводу с востока на запад. «Иллюзия, – пишет Кант, – это такое заблуждение, которое остается даже тогда, когда знают, что мнимого предмета на самом деле нет» или он иной («Антропология…», § 13). Таким образом, имеется позитивность иллюзии. Если ошибка есть лишь недостаток знания (в силу чего она является ничем и уничтожается истиной), то иллюзия характеризуется скорее избытком веры, воображения или субъективизма: это мысль, которая объясняет себя не известной мне реальностью, а той реальностью, каковой являюсь я сам.

Этот субъективизм может быть чисто чувственным (иллюзии чувств) или трансцендентальным (если вслед за Кантом принять существование иллюзий разума). Однако чаще всего он выступает в виде желательного субъективизма: строить иллюзии означает принимать желаемое за действительное. Именно в таком смысле трактует термин Фрейд: «Характерной чертой иллюзии, – пишет он, – является то, что она проистекает из человеческих желаний» («Будущее иллюзии», VI). Таким образом, не всякая ошибка есть иллюзия, как и не всякая иллюзия – ошибка. Я могу ошибаться вовсе не потому, что мне этого хочется (и это будет именно ошибка, а не иллюзия); а могу и не ошибаться, хотя мысль моя отталкивается не от знания, а от желания (и это будет иллюзия, а не ошибка. Например, бедная девушка верит, что ее возьмет в жены прекрасный принц. Несколько случаев подобного рода, как отмечает Фрейд, действительно имели место). Поэтому иллюзию, хоть она и бывает ложной (и даже чаще всего бывает ложной), нельзя считать особым видом ошибки. Это не вид ошибки, а вид верования: «Мы называем иллюзией такую веру, – продолжает Фрейд, – в мотивах которой превалирует осуществление желания», независимо от ее отношения к реальной действительности. Это вера в осуществимость желания, или доверчивое желание.

Если вслед за Спинозой допустить, что всякое суждение о ценностях предполагает желание и сводится к нему («Этика», часть III, теорема 9, схолия), то отсюда следует, что все наши ценности суть иллюзии. Это вовсе не означает, что от них нужно отказаться. Напротив, мы не можем без них обойтись (поскольку мы суть существа желающие) и не должны без них обходиться (иначе человечество просто не выживет). Иллюзии необходимы, и мы способны избавиться от каких-либо из них лишь для того, чтобы тут же впасть в другие. «Только идеологическая концепция общества способна вообразить себе общества без идеологий», – пишет Альтюссер. Только следуя иллюзорной концепции человечества, можно вообразить себе человечество, лишенное иллюзий.

Мне иногда случалось употреблять это слово для обозначения того, что находится внутри опыта и делает его возможным: эмпирические условия опытного постижения мира, иначе говоря, его могущество или процесс его исторической самоорганизации. В философии материализма это эквивалент трансцендентального в идеализме. Имманентально все, что являет собой условие возможности, но a posteriori, познания. Так, тело (в частности, мозг), речь и опыт имманентальны.

Но подобное рассуждение, возразит кое-кто, представляет собой замкнутый круг, ведь условия опыта вытекают из самого опыта. Однако именно таким кругом, который на самом деле скорее не круг, а спираль, и является мысль. «Если нечто следует делать, пройдя обучение, то, – говорит Аристотель, – учимся мы, делая это» («Никомахова этика», книга II, 1; чтобы стать кузнецом, надо начать ковать). Таким образом, мыслить надо учиться, но сделать это можно лишь в размышлениях. Имманентальное показывает, что источником процесса, делающего мышление возможным, является не сама мысль, но опыт. Да здравствует эмпиризм!

Учение, в соответствии с которым все, что есть, имманентно в абсолютном смысле слова, из чего следует, что никакой трансцендентности не существует. Иногда употребляется как синоним материализма, однако имеет более широкое значение. Так, учение Спинозы не является ни материализмом, ни идеализмом, но являет собой имманентную философию и на протяжении вот уже трех столетий служит нам примером.

Присутствие всего во всем (абсолютная имманентность) или чего-то в чем-то другом (относительная имманентность). Таким образом, имманентность противоположна трансцендентности. Трансцендентно то, что возвышается (scandere) над (trans); имманентно то, что остается (manere) в (in). Имманентностью, в частности, называют то, что есть в природе и зависит от природы. Если, как я полагаю, все материально, если не существует ничего, кроме универсума или природы (то есть всего сущего), следовательно, все – имманентно, а внешний характер трансцендентности – не более чем нечто воображаемое и как таковое тоже имманентно (поскольку воображение есть часть универсума).

В классическом смысле термина имманенто все, что имеет внутренний характер и находится внутри (in-manere) чего-то или кого-то. Так, например, существует понятие «имманентной справедливости», подразумевающее, что награда или наказание содержатся в самом акте произведенного действия (удовлетворение от сознания выполненного долга, которое испытывает добродетельный человек; чувство одиночества, не покидающее злого человека; дискомфорт от несварения желудка у обжоры и т. д.). Оно противостоит понятию трансцендентной справедливости, предполагающей внешнее вмешательство, не важно, человеческое или божественное. Нетрудно заметить, что оба эти понятия кажутся достаточно сомнительными, однако недоверие вызывает скорее понятие справедливости, чем понятие имманентности.