Чтение онлайн

Судя по всему, это так же верно по отношению ко всему человечеству, как и по отношению к отдельному индивидууму. Зло первично. А страх, наш отец, порождает в нас не только надежду, но и смелость.

Зло, как я уже говорил, есть прежде всего то, что совершает зло, следовательно, первичное и худшее из зол есть страдание. Худшее, но далеко не единственное. Вполне безболезненная и даже не лишенная приятности подлость все равно остается нравственным злом. Значит, дело не только в страдании. В чем же еще? «Мы желаем образовать идею человека, – пишет Спиноза, – которая служила бы для нас как бы образцом человеческой природы»; отсюда зло, или дурное (malum), есть то, что отдаляет нас от этого образца или мешает его воспроизвести («Этика», часть IV, Предисловие).

«Зло можно понимать метафизически, физически и морально, – указывает Лейбниц. – Метафизическое зло состоит в простом несовершенстве; физическое зло – в страдании, а моральное зло – в грехе» («Теодицея», часть I, 21). Что же из перечисленного подойдет для атеиста? Два первых определения остаются практически нетронутыми. Мало того, несовершенство мира и масштаб страданий служат нам лишним доводом не верить в Бога, и одним из самых сильных. «Если Бог есть, откуда зло? – вопрошает Лейбниц. – Если же его нет, откуда добро?» (Часть I, 20). Наибольшую опасность таит первый из этих вопросов. Во-первых, потому, что зло и сильнее добра, и дает знать о себе чаще; во-вторых, потому, что несовершенством и неопределенной мощью природы все же легче объяснить существование добра, чем бесконечным и благим всемогуществом Бога оправдать тот факт, что он терпит существование зла. Может быть, страдание дается нам в наказание? И является той ценой, какую мы платим за свою свободу, в том числе и свободу совершать ошибки? С этим трудно согласиться, потому что зло предшествует вине и даже человечеству (ведь животные тоже страдают). Уж лучше пойти на открытый бунт, вернее говоря, лучше простить Богу, что его не существует.

Но остается открытым вопрос о нравственном зле. Если мы отказываемся считать его грехом в религиозном смысле слова, т. е. оскорблением Бога или нарушением одной из его заповедей, то нам не остается ничего иного, кроме как согласиться с духом и буквой учения Спинозы и признать нравственным злом все то, что отдаляет нас от человеческого идеала или мешает его воспроизвести («Этика», часть IV, Предисловие; см. также Письма 19, 21 и 23 к Блайенбергу). Если и допустить, что, совершая зло, мы грешим, то это грех против человечности или против себя. Зло есть то, что мешает нам достичь полноты человечности в нормативном смысле слова, т. е. руководствоваться разумом, когда мы на это способны, и состраданием, когда одного разума не хватает. «Кто ни разумом, ни состраданием не склоняется к поданию помощи другим, тот справедливо называется бесчеловечным, так как он кажется непохожим на человека» («Этика», часть IV, теорема 50, схолия).

Свойство быть злым или действовать так, будто являешься злым. Чаще всего злобность скрывает за собой самый обыкновенный эгоизм, и тот, кого называют злым, на самом деле просто дурной человек. Он творит зло не ради самого зла и даже не из удовольствия творить зло; он творит зло (другому) ради собственного блага, т. е. чинимое им зло есть не столько причина или объект, сколько условие. Злой человек – просто самый обыкновенный мерзавец. Если бы все истязатели были исключительно садистами, истязания не получили бы такого широкого распространения и бороться с ними было бы куда легче. Если бы зло творили только злые, добро очень скоро взяло бы над ним верх.

Человек, который ведет себя как преступник или, чаще, как негодяй.

Злой человек – существо парадоксальное. Согласно традиционному определению, он якобы творит зло ради зла, что, однако, предполагает наличие в нем некой уже реализованной порочности (дурной или дьявольской натуры) и тем самым его извиняет. Если некто зол по самой своей сущности, а не в результате свободного выбора, он ни в чем не виноват; значит, он уже не дурной человек, а невинная жертва (собственной натуры или собственной биографии, неважно). И наоборот, чем еще объяснить, что он стал злым по собственному выбору, если не уже присутствовавшей в нем злобностью, каковая в свою очередь должна получить объяснение? Действительно, надо питать чрезвычайную злобу, чтобы захотеть стать злым. И мы снова возвращаемся к тому, с чего начали, – злобность есть испорченность натуры, за которую человек не несет ответственности, следовательно, злобность в своем фактическом проявлении аннулирует сама себя. Никто не становится злым ни по собственной воле (ибо, чтобы захотеть стать злым, надо им уже быть), ни против собственной воли (ибо невольная злобность перестает быть таковой). В этом полном смысле злой человек есть существо парадоксальное и невозможное. Дьявола, повторим вслед за Кантом, не существует; следовательно, злых людей нет, есть лишь дурные люди, т. е. негодяи.

Но гораздо употребительнее ослабленное значение слова «злой». Злым мы называем человека, творящего зло по собственной воле, но, конечно, не ради самого зла, а ради своего удовольствия (которое для него является благом). Это не обязательно садист (для которого чужое страдание чаще объект удовольствия, а не средство его достижения), но всегда – эгоист.

Впрочем, не всякий эгоист обязательно бывает злым (тогда мы все были бы злыми). Эгоист это тот, кто не делает другому всего того добра, которое должен бы делать; злой человек это тот, кто делает другому больше зла, чем это возможно. Эгоисту не хватает щедрости; злому – мягкости и сострадания. Конечно, в этом последнем смысле злые люди существуют. Но они остаются исключением: на свете гораздо меньше мерзавцев, чем трусов.

Застарелая, прогоркшая от времени мстительность. Мы злимся на кого-то, кто причинил нам зло, и храним не только память об этом, но и вкус обиды – потому что не можем ответить тем же. Злопамятность это переживаемая в настоящем ненависть за причиненное в прошлом страдание. Содеянное зло долго остается злом.

Гнев слабых. Употребление этого слова в философском контексте связано с Ницше, который называл злопамятство «воображаемой местью», с помощью которой рабы, лишенные возможности действовать, пытаются компенсировать свое реальное унижение, изобретая в рамках морали или религии фантастические кары своим угнетателям – варварам или аристократам, которые их угнетают, – это единственный способ одержать над ними верх. Этим чувством отмечено «восстание рабов в морали» («К генеалогии морали», рассмотрение I, 10), и оно же стало причиной, по которой евреи стали народом, возведшим злопамятство в ранг святыни (там же, 16). Злопамятство приводит к переоценке ценностей (то, что для хозяина, то есть аристократа, – «благо», для раба – «зло»), и Ницше делает попытку совершить еще одну такую переоценку. Парадокс истории, объясняет он, заключается в том, что победили слабые. Их было намного больше, они были гораздо хитрее, терпеливей и осторожней. Время, многочисленность и усталость работали на них. В частности, в Европе евреи в конце концов побеждали везде: в Греции, «с этим евреем Сократом» (а может, и с Платоном, обучавшимся у «египетских евреев») и в «иудаизированном Риме»; во время реформы Церкви «Иудея снова восторжествовала»; наконец, Иудея «еще раз одержала верх над классическим идеалом с Французской революцией: последнее политическое дворянство, существовавшее в Европе, дворянство XVII и XVIII французских столетий пало под ударами инстинктов злопамятства» (I, 16). Читать эти строки довольно неприятно (правда, я мог бы процитировать и другие, еще более хлесткие), однако эта неприязнь нисколько не мешает ясности понимания, что же такое злопамятство. Другое дело, что их чтение должно внушить нам определенную бдительность. Противоположностью, а точнее сказать – симметричным понятием злопамятства, является презрение – чувство ничуть не менее отвратительное. Злопамятство есть сила слабых; презрение – слабость сильных. Эти понятия полезны, эти чувства опасны. Противовесом тому и другому служит милосердие.

Дурные слова, произносимые не столько с целью обличения зла, сколько ради удовольствия. Злословие – искренность из дурных побуждений (в отличие от клеветы, которую можно назвать злословием, основанным на лжи) и одно из удовольствий существования.

Любой вид бесчинства. В специальном значении – нарушение в области права.

Юридически злоупотребление это своего рода законная (или кажущаяся законной) несправедливость. Допустить злоупотребление значит не столько нарушить закон, сколько ненадлежащим образом его применить. В этом смысле термин противоположен справедливости.

Любой объект, способный представлять другой объект, с которым он связан сходством или аналогией (в этом случае говорят об образе или символе), каузальной зависимостью (тогда говорят о признаке или симптоме) или условностью (в англосаксонской традиции принято употреблять термин «символ», хотя лучше говорить об условном знаке или просто знаке). Языковые знаки, разумеется, относятся к последней категории. Как показал Соссюр (114), они связывают не вещь с именем, а понятие (обозначаемое) с акустическим образом (обозначающим). Знак есть единство того и другого, и именно это внутриязыковое единство обладает возможностью обозначать нечто, существующее вне языка (референта). Связь, объединяющая обозначающее и обозначаемое, носит чисто условный характер. Соссюр называет это явление «знаковым произволом» («Курс общего языкознания», I, глава 1). Точно так же условна связь, объединяющая знак и референта, кроме некоторых исключительных случаев вроде ономатопеи. Это не значит, что для обозначения той или иной идеи можно воспользоваться любым обозначающим знаком или что любой знак может обозначать что угодно. Это значит, что отношение между тем и другим фиксируется правилами, а не диктуется законами природы и не основано ни на каком сходстве между ними.

Более или менее точный синоним познания. Если по пытаться провести между тем и другим более строгую границу, то можно сказать, что познание это скорее действие, тогда как знание – результат этого действия. Познания множественны; знание – их сумма или синтез. Впрочем, все эти различия достаточно приблизительны и изменчивы, и жестких правил словоупотребления обоих терминов не существует.

Следует различать знание и умение. Если я умею читать и писать, это значит, что я знаю (в большей или меньшей мере) слова, грамматику, орфографию. Я умею водить машину – значит, знаю правила дорожного движения. Я знаю фортепианную музыку Шуберта, но не умею ни играть на фортепиано, ни читать ноты. Я более или менее хорошо знаю жизнь, и я более или менее умею жить. Во всех этих выражениях прослеживается примерно одно направление мысли. Знание обращено на объект или дисциплину; умение – на практическое применение знания и поведение. Знать значит обладать истинной идеей; уметь – иметь возможность сделать. Поэтому, чтобы знать, мало уметь, а чтобы уметь – недостаточно знать.

Внутренне присущее знаку отношение между обозначающим и обозначаемым. Отличается от обозначения (денотации), которое является отношением между знаком и тем элементом внешней среды, к которому этот знак нас отсылает (его референтом). Например, я говорю: «На ветке сидит птица». Отношение между обозначающим (звуковой и сенсорной реальностью слова «птица» или, как говорит Соссюр, его акустическим образом) и обозначаемым (понятием птицы) остается присущим знаку, который является неразрывным единством того и другого. Именно это отношение мы и называем значением. Напротив, отношение обозначения, которое, оставаясь внутриязыковым феноменом (имеющим смысл только в рамках конкретного языка), связывает знак с объектом, существующим вне языка и чаще всего независимо от языка: птица – не знак, и назвать себя птицей она не может.