Чтение онлайн

Возникает вопрос, а является ли философия частью идеологии. Ответ на него должен звучать так: да, является, исключая область, которая в данном философском учении проистекает из истины (напомним, что истина и наука не суть синонимы), но обозначить какую-либо надежную границу между этими двумя частями невозможно. Этим объясняется, почему размышления Аристотеля и Монтеня, живших в обществах, столь отличных от нашего, по-прежнему кажутся нам и интересными, и поучительными, и актуальными. Это не значит, что в XXI веке можно быть последователем Аристотеля или взять и заново написать «Опыты». Это значит, что читать Аристотеля и Монтеня можно не только ради исторического интереса, а ради того, что они помогают нам думать. И у того и у другого было такое же тело, как у нас, такой же мозг, как наш. Почему бы не допустить, что хотя бы отчасти они и мыслили примерно так же, как мы? Экономика это еще не все. Не меньше, а может быть, даже больше значит биологическая инфраструктура. Впрочем, если бы мы были совершенно не способны к постижению истины (если бы идеология вытеснила собой все), тогда в марксизме вообще не было бы никакого смысла. Следовательно, необходимо, чтобы хоть что-то вырывалось за пределы идеологии – только тогда само понятие идеологии может претендовать на истинность. Научно ли оно? Я в этом не уверен. Но оно, бесспорно, рационально. То же самое можно сказать о неоспоримых доказательствах, приводимых Аристотелем и Монтенем, а их немало у обоих авторов. Таким образом, всякая философия лежит внутри идеологии; но далеко не все в философии обязательно сводится к идеологии.

Представление. Идеи видимы только для духовного взора (по-гречески idein означает «видеть»); все, что человеческий ум способен себе представить, может быть названо идеей. Форма дерева, которое я вижу перед собой, это его eidos (образ, видимая форма). Но с точки зрения моего внутреннего восприятия это идея. «Я даю имя идеи, – пишет Декарт, – вообще всему, что содержится в нашем уме, когда мы постигаем какую-то вещь, каким бы способом мы ее ни постигли» (Письмо к Мерсенну, июль 1641 г.). Тем не менее на практике слово «идея» служит лишь для обозначения наиболее абстрактных или наиболее сложных представлений, исключая простые образы или восприятия. Идея дерева не означает идею вот этого конкретного дерева, и идеей она становится лишь при условии, что в ней содержится нечто большее, чем простое ощущение. В этом смысле идея – не только то, что есть у нас «в мыслях», как говорил тот же Декарт, но и то, что является результатом мысли, то, что мысль продуцирует или разрабатывает; не столько объект, сколько следствие мысли. Мыслить значит иметь идеи. Но иметь идеи можно лишь при том условии, что мы их производим или воспроизводим, лишь при условии их обдумывания, что всегда требует усилия и работы. «Под идеей, – пишет Спиноза, – я разумею понятие, образуемое душой в силу того, что она есть вещь мыслящая» («Этика», часть II, определение 3). Идея – не копия вещей, но результат мыслительного акта, не «что-то немое наподобие рисунка на доске…» – по словам все того же Спинозы, – но «модус мышления, именно само разумение» (там же, схолия к теореме 43). Из этого следует, что Платон ошибался и идеи не существуют отдельно или в себе; есть лишь работа мысли. Как можно представить себе существование врожденных или абсолютных идей? Это была бы мысль без работы, т. е. мысль без мысли. Идея, не являющаяся плодом чьей-либо мысли, это не идея, это ничто.

Работа мысли должна отвечать определенным требованиям, направленным не столько на сходство, сколько на истинность. Разумеется, «истинная идея должна быть согласна со своим объектом» («Этика», часть I, аксиома 6). Но это согласование не должно принимать форму воспроизведения. Мышление – не изобразительное искусство, а идея – не картина и не образ («Этика», часть II, схолия к теореме 48). Важно правильно мыслить, а не делать вид, что мыслишь. Идея круга не круглая, а идея собаки не лает («Трактат об усовершенствовании разума»); и ни одна идея не имеет идей.

Смешение (sunkrasis) свойств (idios), характерное для данного индивидуума, иначе говоря, его единичность, проистекающая из сочетания элементов, которые таковыми не являются. Это научный аналог более простого понятия, выражающий достаточно банальную идею о разнородности индивидуального бытия.

Крайний дефицит интеллекта. В традиционной психопатологии слово «идиот» служило для обозначения человека, страдающего тем, что сегодня именуется тяжелой формой дебилизма (в отличие от имбецила, затронутого его легкой формой). Идиот вообще не способен к речи; имбецил не способен к связной речи. Однако около 20 лет назад благодаря Клеману Россе (118) слово «идиот» появилось также и в чисто философском лексиконе в совершенно ином значении, близко связанном с его этимологией. По-гречески Idiotes означает просто частное лицо (оно происходит от idios, что значит «собственный») и противостоит лицам, облеченным властью, или ученым, предположительно имеющим право говорить от лица универсальности. В этом смысле идиотия есть свойство единичности, присущее каждому индивидууму, свойство быть собой и больше никем; это «сырая» единичность – без громких фраз, подтекста и альтернативы. Она подобна онтологическому идиотизму, являющему собой чистую единичность существования. Таким образом, идиотия – свойство всякого существа (единичность есть универсальное свойство). В этом свете становится понятным название труда Клемана Россе – одно из наиболее удачных в истории философии – «Реальная действительность. Трактат об идиотии» (1977).

Божественный образ (eidolon) или воображаемый Бог. В результате метафорического переноса идолом называют всякое лицо, которому поклоняются как божеству. Остается прояснить, не есть ли сам Бог – первичная метафора.

Поклонение идолу, т. е. не столько Богу, сколько образу божества; не столько истинному Богу, сколько ложному божеству. В этом смысле идолопоклонство есть религия других. Избежать идолопоклонства можно единственным путем – поклоняться Богу, образ которого невозможно себе представить. Однако в этом случае встает вопрос: как узнать, что он действительно Бог?

В более широком смысле идолопоклонством называют всякое поклонение видимому или ощущаемому иным образом объекту или даже некой целостности, существование которой предположительно допускается на этом свете. Поклонение Природе, Силе, Государству, Обществу, Деньгам, Науке, Истории или Человеку – все это идолопоклонство. В своем комментарии к первым строкам молитвы «Отче наш», на первый взгляд достаточно простодушной («Отче наш, иже еси на небеси…»), Симона Вейль отмечает: «Отец находится на небесах, а не где-то еще. И если кто-то верует, что Отец здесь, значит, он верует не в него, а в ложного Бога» («Ожидание Бога). Бог может быть Богом лишь в свое отсутствие, и, вероятно, именно в этом – секрет трансцендентности. До тех пор пока мы поклоняемся чему-то присутствующему, мы поклоняемся ложному Богу; и, даже будучи монотеистами или атеистами, мы остаемся идолопоклонниками. Избавлением от идолопоклонства служит либо поклонение отсутствию, либо отказ от всякого поклонения.

Нормативная классификация, устанавливающая связи господства, зависимости или подчинения. Норму чаще всего задают власть или деньги. Подобную иерархию называют социальной, и она заставляет усомниться в самой идее иерархии. Если все люди равны в правах и достоинстве, как можно классифицировать их по значимости или ценности? Дело, однако, в том, что иерархия, если речь идет о законной иерархии, рассматривает не столько индивидов, сколько их функции и творения. Именно такова иерархия внутри государства или партии, предприятия или Церкви, в искусстве или спорте. Из факта равенства людей в правах и достоинстве отнюдь не вытекает равенство власти, ответственности или талантов. Этимология (hieros по-гречески значит «священный») в данном случае лишь вводит нас в заблуждение: ничего священного в понятии иерархии нет; оно подразумевает лишь организацию или эффективность. Доказательством тому служит протокол как внешнее выражение иерархичности – это регламентированный свод правил, ничего не говорящий о ценности индивидуумов, но подчеркивающий некоторые черты власти или других институтов. Как всегда, лаконичную формулировку находим у Паскаля: «Господин Н. – математик лучший, чем я; и в таком качестве он хочет пройти впереди меня: я скажу ему, что в этом он ничего не смыслит. Математика относится к природному величию; она требует предпочтительного уважения, но люди не связывают с ней никаких внешних предпочтений. Поэтому я пройду впереди него; и буду уважать его больше, чем себя, как математика» («Три беседы…», 2). Иерархия власти не равнозначна иерархии талантов, как иерархия рождения не равнозначна иерархии добродетелей. Снова послушаем Паскаля: «Я не обязан вас уважать потому, что вы – герцог, но я обязан вам кланяться». Не существует абсолютной иерархии. Это не отменяет все иерархии, но оправдывает их множественность. Особенно справедливо это утверждение для демократии: равенство граждан ничего не говорит об исполняемых ими функциях и соответствующих заслугах и не требует восхищаться одними и подчиняться другим. Таким образом, идея иерархии сохраняется, но выступает во множественном числе и исключает возможность абсолютизации.

Утрата чувства меры. Понятие hurbis, введенное древнегреческими мыслителями, означало также высокомерие и слепоту как источник насилия и несправедливостей. Склонность к излишеству свойственна только человеку (животные наделены инстинктивным чувством меры), что делает чувство меры добродетелью.

Становление или потенция в действии; переход из) одного места в другое (пространственное движение, по Аристотелю); из одного состояния в другое; от одной формы или величины к другой и т. д. «Все проходит, ничто не остается неизменным», – сказал Гераклит (фрагмент А6), и это означает, что все изменяется (panta rhei: все течет) и ничто не постоянно. Исключением из этого правила мог бы быть только Бог. Но если бы Бог никогда не менялся, он стал бы мертвым Богом. И молиться ему – все равно что молиться куску дерева.

Что это, нигилизм? Вовсе нет. Не стоит забывать о единстве противоположностей: то, что меняется, и есть то, что остается неизменным. Произнося слово «изменение», мы и в самом деле имеем в виду последовательность по меньшей мере двух различных состояний одного и того же объекта – но из этого следует, что сам объект продолжает существовать. Если же он полностью исчезнет, то изменяться будет уже не он (ведь его больше не существует), а его элементы или мир (которые по-прежнему существуют). Таким образом, изменение подразумевает тождественность, продолжительность и поддержание в бытии того, что изменяется. Что это – субстанция? Не обязательно, если под субстанцией понимать нечто неизменное (не исключено, что изменяется все). Но наверняка, если под субстанцией понимать то, что изменяется (субъекта или носителя изменения). Рассмотрим в качестве примера корабль, у которого постепенно заменяют все детали. В конце концов от прежнего корабля не остается ни одного атома, но сам корабль при этом ничуть не изменился – во всяком случае, в той мере, в какой мы хотели, чтобы он остался прежним (по конфигурации, по назначению, по имени, по сущности). Это в равной мере относится к любой вещи, любой совокупности вещей, любому процессу. Страна, политическая партия, предприятие или индивидуум могут изменяться только при том условии, что остаются собой, по меньшей мере, частично. Я могу измениться, но для этого надо, чтобы я был по-прежнему я. И если все в мире изменяется, значит, мир продолжает существовать. Да здравствует Парменид.

Итак, чтобы изменяться, необходимо продолжаться. Однако верно и обратное: чтобы продолжаться, необходимо изменяться. В вечно изменчивом мире неизменность невозможна или смертельна. Страна, партия или предприятие способны держаться на плаву только при условии постоянной адаптации к меняющимся условиям. Индивидуум может оставаться самим собой только при условии постоянного развития, даже если ему этого совсем не хочется. Жить значит расти и стариться, то есть изменяться двумя способами. Да здравствует Гераклит: все течет, все изменяется, ничто не стоит на месте – кроме универсального становления.

Мы тем легче замечаем изменения, чем они масштабнее и стремительнее. Но даже самое медленное или самое мелкое изменение не перестает быть изменением. Замечательно сказал Монтень: «Весь мир – это вечные качели. Все, что он в себе заключает, непрерывно качается: земля, скалистые горя Кавказа, египетские пирамиды, все это вместе со всем остальным, а также и само по себе. Даже устойчивость – и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание» («Опыты», книга III, глава 2). Таким образом, изменение есть закон бытия (в силу чего бытие составляет единое целое со становлением), и, может быть, это единственная неизменная в мире вещь. Все меняется – это вечная истина.