Чтение онлайн

В «матросском» спецблоке, к слову, камеры небольшие. Максимум на четырех человек. С Головкиным, насколько известно, сидели еще двое.

– Его сокамерники, как и все знакомые на допросах, обращали внимание на то, как Головкин ел. Он чавкал всегда, как животное… Агент говорил, что смотреть страшно, как он ест. Да и в целом Головкин их по-настоящему пугал. Эти ребята потом рассказывали, что договорились между собой: будем спать по очереди, иначе он нас во сне пришьет… Я с ним работал почти каждый день. Но потом случился осетино-ингушский конфликт (30 октября – 4 ноября 1992 года в столкновениях на спорных территориях Пригородного района Северной Осетии погибло более 500 человек), и меня перебросили туда, так как я уже имел опыт работы в следственных группах по подобным конфликтам – в Оше и Риге. Но свою функцию по делу Фишера я уже выполнил, Сергей Головкин много чего в первые дни рассказал. Дальше его допросами Женя Бакин занимался один.

Когда я изучал показания людей, знавших Сергея Головкина в разные периоды его жизни, когда читал ужасные подробности убийств детей, у меня почему-то сложилось впечатление, что это просто ущербный взрослый мужчина, который всю жизнь был трусом. Именно поэтому он вымещал свои комплексы на детях. Просто представьте, что дядя ростом под два метра ловит худеньких невысоких ребят (его любимый типаж), которые просто неспособны сопротивляться его физической силе, и творит с ними самые страшные вещи.

– Нет, я не сказал бы, что он трусом был, – возражает Валерий Костарев. – По его поведению на допросах у меня такой оценки не возникло.

А бывший прокурор-криминалист Алексей Мотылёв так описывает свои впечатления:

– Головкина я лично видел один-единственный раз. Присутствовал на допросе. Я находился буквально в нескольких метрах от Головкина – в трех-четырех, не больше. Сидит человек как человек. Но когда он поднимает на тебя глаза… Я уже имел довольно большой стаж работы в органах, всякого насмотрелся, и меня трудно чем-то удивить. Но когда я увидел это лицо, взгляд Головкина, честно скажу, у меня все внутри сжалось. Я больше таких глаз никогда в жизни не встречал. Они как… как у змеи, как у удава. Да, в свое время кто-то угадал с прозвищем.

Он смотрит совершенно без выражения, но его глаза тебя как будто затягивают в себя. Это жутко.

То есть все-таки не обиженный на весь мир и застывший в развитии ребенок с болезненными адскими фантазиями, а настоящий хищник, матерый зверь?

Василий Глухов, входивший тогда в группу оперативников, рассказывает, как показания Головкина проверялись с выездом на места его нападений или захоронений тел.

– Например, к «Романтику» (это эпизод из лета 1984 года, когда маньяк повесил мальчика на дереве, но после того как тот потерял сознание, вынул из петли и ушел) мы поехали зимой, по сугробам. Однако Головкин все прекрасно помнил, хотя прошло больше восьми лет, и местность выглядела не так, как летом. И он даже дерево указал, на котором мальчика вешал.

У «Романтика», конечно, улик уже никаких не осталось, а вот в местах захоронения останков жертв Фишера криминалистам приходилось работать и по несколько дней. По словам Глухова, чтобы на следующий день не потерять эту «точку» (GPS-навигаторов еще не существовало), на деревьях делали заметные метки, а в землю зарывали «маяки».

– Это придумал Бакин, – уточняет Глухов. – Маяк – бутылка от шампанского, в которую вложена записка, когда и что нашли на этом месте. Их закапывали поглубже в землю, чтоб животные не разрыли.

– Головкин действительно очень хорошо ориентировался на местах убийств, – подтверждает Костарев. – Я по просьбе Бакина выезжал с Головкиным на проверку его показаний по убийству в Катуаре. В лесу мы вышли к стихийному памятнику, который на месте гибели подростка сделал его отец. Головкин сразу сказал: «Это не здесь было, а вон там». И повел нас в другое место. Уточнили у отца, и тот признался, что убийство действительно было совершенно на другом участке, а здесь ему место понравилось – тихое, красивое…

Кстати, в какой-то момент Головкин начал отказываться выезжать на места, где он прятал останки своих жертв. Например, в мае 1993-го следователь Бакин предложил Головкину показать на манекене, как он убивал мальчиков. Но маньяк внезапно (это сохранилось в протоколе допроса) заартачился!

«Я сейчас не хочу ничего показывать. Подробно я весь механизм рассказал, не оговариваю себя ни в чем. С технической стороны, мне кажется, все понятно даже младенцу, и мой показ всего этого на манекене ничего не прибавит».

А потом добавил, что… стесняется, что ли.

«Не хочу все это делать на людях, мне не нравится, что меня снимают на видеокамеры, фотографируют и даже просто водят в наручниках. Все, что я делал, что переживал, для меня это личное. По этой причине я отказываюсь от выходов на места происшествий, от следственных действий, где находятся посторонние – статисты, понятые, конвоиры и так далее. Все, что я рассказал на следствии, это правда. Больше я вам ничем помочь не могу».

Следователь Валерий Костарев вспоминает еще один похожий эпизод с участием Головкина.

– Была история, когда Женя у него так же спрашивал: покажи, как ты это сделал, а тот говорит: «Приведи своего сына – покажу»!

– Прямо во время следственных действий так заявил?

– Да. Не знаю, как Женя Бакин сдержался…

– То есть Головкин и дерзким бывал?

– Мог быть и таким, да.

Вспоминает Василий Глухов:

– Есть такая процедура, когда подследственный должен изучить материалы уголовного дела, экспертизы и так далее и расписаться. Иногда нужно провести дополнительный допрос для уточнения тех или иных деталей. И вот мы с коллегой брали у следователя тома уголовного дела и возили их к Головкину в СИЗО. Он курил «Приму» (самые дешевые сигареты без фильтра), все время смотрел в пол и не разговаривал. По каким-то эпизодам он просто отмахивался: читать не хочу, вопросы мне задавать не надо, давайте сразу подпишу.

Только один раз я у него какую-то эмоцию увидел, – продолжает бывший оперативник. – Мы к нему в очередной раз приехали с уголовным делом, и я сообщил, что начальник кончасти конезавода разбился в аварии насмерть. Головкин его хорошо знал и уважал, видимо. Потому что он в этот момент поднял на меня взгляд и с сожалением сказал: «Очень хороший был человек».

– Про маму Головкина некоторые журналисты потом много гадостей понаписали, – говорит Валерий Костарев, – например, что она якобы пьющая была. Это бред. Я несколько раз с ней общался. Хорошая, тихая и душевная женщина. Очень за сына переживала. Не могла поверить, что он действительно все это делал. Один раз попросила меня, чтобы я ей дал разрешение на свидание с Сергеем. Я на ближайшем допросе сказал ему: «Сереж, мама твоя просит о встрече…» Мне, честно говоря, жалко ее было. А Головкин мне ответил: «Прошу не давать мне свидание с матерью. Я, – говорит, – ей письмо напишу».