Чтение онлайн

Как только мы уладили формальности на Лонг-Уорф, Стэнли велел мне вести «Эмиэбилити» на север, огибая скопление причалов и пирсов, составлявших восточную часть Бостона, к Хадсонс-Пойнт и большому мосту через реку Чарльз, где у него была своя собственность. По пути мы миновали верфь Хартов, где строился новый фрегат янки «Конститьюшн», хотя смотреть там было особо не на что: от него был лишь киль с несколькими поднятыми шпангоутами да огромный штабель древесины рядом.

Наконец мы пришвартовались у верфи Стэнли, и сошли по сходням, прошли по деревянному пирсу и вошли в большой огороженный двор, полный кирпичных и деревянных строений всех мастей: сараев, контор, склада и, о чудо из чудес, настоящего машинного зала с высокой кирпичной трубой, где была установлена новейшая балансирная паровая машина Болтона и Уатта, привезенная из Англии. Этот монстр мог бы приводить в движение целую мануфактуру со станками и сотнями рабочих. А здесь, во дворе Стэнли, на нем работало всего двенадцать человек, включая мальчишек! Он был здесь для того, чтобы Стэнли мог его изучать, можете себе представить, — изучать и совершенствовать.

И наконец, там был маленький коттедж в жалком клочке сада, где умирающие растения вели арьергардный бой с сорняками, которые их душили, и кошками, приходившими сюда гадить. Здесь и жил Стэнли. Он был холостяком, без семьи.

Мистер Фрэнсис Стэнли был во многих отношениях чудаком. Как я уже говорил, он совершенно не интересовался женщинами, а если его и влекло к чему-то иному, то он держал это строго при себе, хотя я подозреваю, что мирские утехи его вообще не интересовали. Например, он жил прямо над своей мастерской, в окружении инструментов и механических поделок, которые были его жизнью.

Но он был куда глубже, чем казался. Он был человеком поистине умным, гораздо умнее, чем можно было подумать. Однажды он показал мне свой кабинет, где у него хранилась переписка со всем ученым миром. Я видел письма от Бенджамина Франклина, янки, который изобрел электричество, от Джона Дальтона, квакера, который изобрел атомы, от какого-то треклятого лягушатника по имени Лавуазье, который изобрел химию, и от немца по имени Гершель, который изобрел целые луны и планеты.

Было там и много другого, некоторые письма — многолетней давности, и все они касались таких вопросов натурфилософии, от которых голова шла кругом: гальваническая проводимость, орбиты спутников планет, теория атомов и нечто под названием флогистон (который, по словам Стэнли, был чепухой). А еще его отношение к деньгам было весьма своеобразным. Он заговорил об этом в первый же вечер, когда мы сошли на берег.

Он все еще чувствовал себя в большом долгу передо мной и потому предложил мне ночлег в своем доме. Поскольку идти мне было больше некуда, я был благодарен, так как мне нужно было разведать обстановку в Бостоне, прежде чем рисковать. Так что в первый вечер под его крышей я хотел выведать у него информацию, но вместо этого получил исповедь.

У него был один старый слуга, присматривавший за ним, наполовину индеец по имени Джо, и как только мы покончили с ужасной едой, которую этот джентльмен нам подал, и Стэнли отправил его спать, он придвинул пару стульев к камину в гостиной и достал каменный кувшин с какой-то огненной водой янки. И так мы сидели в свете огня, по очереди отхлебывая из кувшина оловянными кружками, и он открыл мне свою душу.

— Флетчер, — сказал он, глядя на угли, и красный отсвет играл на его лице, а вокруг сгущались тени, — я должен тебе кое-что сказать.

— О? — отозвался я.

— Мы с Марлоу были соучастниками преступления, за которое, я верю, Господь покарал Марлоу смертью. «Я поражу нечестивых», — гласит Господь, — пробормотал он. — Так сказано в Книге!

— Неужели? — сказал я.

— На мне лежит вина, Джейкоб, — продолжал он, не слыша меня. — Есть кое-что, о чем я не смел упоминать на корабле, когда та женщина отравляла умы так, что никому нельзя было доверять.

— О? — снова сказал я, ибо думал, что за сорок дней плавания мы с ним уже все обсудили. Это ведь естественно.

— Нет, — сказал он. — Я не смел говорить тогда, и, клянусь небом, мне стыдно. — Он посмотрел на меня с таким несчастным видом, словно гробовщик, у которого помиловали осужденного. — Я обыкновенный вор, — сказал он.

— Господи Боже! — воскликнул я, стараясь не рассмеяться. — Не может быть!

— Да! — сказал он.

Мне пришлось сильно прикусить губу, ибо, судя по виду этого заморыша, он не смог бы стащить и пенни с тарелки слепого нищего.

— И каков же был размер этой кражи? — торжественно спросил я.

— Свыше четырехсот шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, — сказал он, — в британском золоте.

Он сидел, уставившись в огонь.

Я сидел, уставившись в огонь.

Он лелеял свою вину.

Я колебался.

«Что? — подумал я. — Он сказал четыреста шестьдесят тысяч фунтов? Нет! Не может быть». Я повернулся и посмотрел на него.

— Сколько? — спросил я.

— Почти полмиллиона фунтов, — ответил он.

Я был ошеломлен и поражен до глубины души. Такая сумма была невообразимо огромной. На нее можно было бы купить большую часть Оксфордшира, да еще и Бленхеймский дворец в придачу. Это было колоссальное, гигантское состояние. Я едва мог в это поверить.

— Где вы взяли такую сумму? — спросил я.

— С затонувшего корабля, — ответил он. — С «Бриганда».

— Погоди-ка, — сказал я. — На нем и близко столько не было, там было тридцать тысяч фунтов, не так ли?

— Нет, — сказал он. — Сумма была занижена всеми сторонами, чтобы отбить охоту у авантюристов.

— Авантюристов? — переспросил я. — Это еще что такое?

— Воров, — ответил он.

— Не очень-то, черт побери, сработало, да? — сказал я. — Так сколько золота было на борту?

— Два миллиона фунтов.

— Иисусе Христе!

— Прошу тебя не использовать сладчайшее имя Иисуса в качестве ругательства, — сказал он.

— Ну и как же вы это провернули? — спросил я.

— Обманом, — ответил он. — Мы работали несколько месяцев, прежде чем ты попал на борт, и уже опустошили кладовую.

— Что? — сказал я. — Но ты же показывал мне эту чертову кладовую, и вы пытались ее взорвать.

— Нет, — сказал он. — Я показал тебе винную камеру и заставил поверить, что это кладовая с золотом.

— Ах ты, клянусь Юпитером! — сказал я.

— Да, — ответил он.

— Но ты сказал, что держал это в секрете, — сказал я, — а вся твоя треклятая команда, должно быть, знает, и треклятые юнги тоже! Об этом уже, наверное, весь Бостон гудит.

— Нет, — сказал он. — Это был двойной обман. Один раз — британцев, а второй — команды.

С этими словами он принялся рассказывать. Оказалось, раз в месяц из Кингстона приходил флотский катер, чтобы забрать все золото, поднятое спасателями, для безопасной доставки в контору «Дин Барлоу и Глиннс» в Кингстоне. Это гарантировало, что на борту «Эмиэбилити» не скапливалось большое количество золота, которое могло бы соблазнить спасателей сбежать с добычей.

Итак, раз в месяц флот принимал золото, которое было исключительно в чеканных монетах и опечатано в ящики лондонской счетной палатой «Дин Барлоу и Глиннс» партиями в одну, две, пять и десять тысяч, что было обычной практикой этого банка. Кроме того, флот также забирал монеты в ящиках, предоставленных со складов «Эмиэбилити», для россыпи, из поврежденных ящиков «Дин Барлоу и Глиннс». Только у Стэнли и Марлоу были ключи от кладовой «Эмиэбилити», и раз в месяц, когда приходил флот, они спускались с военными в кладовую и устраивали целое представление, передавая то, что там было, и получая подписанное разрешение оставить себе оговоренный процент. Чего они не говорили флоту, так это того, что около половины золота уже было вынесено Стэнли и Марлоу через потайной лаз в кормовой части кладовой, который вел в каюту Марлоу, и все было так искусно сделано, что ничего не было заметно.