Чтение онлайн

— Капитан Купер! — воскликнула леди Сара. — Как мило, что вы пришли. — Она улыбнулась Куперу, словно слава летнего рассвета. Она протянула ему руку. Она нацелила на него свою артиллерию. Она разнесла его в пыль. И сделала это ровно за три секунды.

Купер взял руку, и в огромном, жарком, переполненном зале не осталось ничего, кроме этой руки, и руки, и леди. Его дядя, его тетя, мистер Ревир и все остальное растворилось в дыму. Ибо Дэниел Купер, каким бы умным и изворотливым он ни был, капитан флота США (и все это в 25 лет), был девственником и боялся женщин.

В прошлом у него случались некие происшествия, во время которых он, из-за робости, свойственной любому молодому человеку, потреблял большое количество спиртного, чтобы привести себя в боевую готовность, но добивался лишь того, что делало это самое действие невозможным. И потому теперь он считал себя вовсе не мужчиной, глубоко этого стыдился и в качестве компенсации безжалостно направлял свою энергию в другие русла. Отсюда его успех, отсюда его неудача.

Каким образом они с леди Сарой ускользнули в темный и безлюдный уголок Фанел-Холла, Купер так и не вспомнил. Но некоторые вещи навсегда врезались в его память: сладостная доброта леди, ее нежная скромность, ее трогательная история о потере обожаемого мужа, трагедия гибели в бою ее благородного сына Александра (морского офицера, очень похожего на него самого), еще один удар — убийство ее обожаемого младшего сына, поэта и писателя Виктора Койнвуда. И через все это, словно змей, обвивший древо познания в райском саду, вилась черная злоба мистера Джейкоба Флетчера.

И более всего, с горячим, пульсирующим стыдом и вместе с тем с вечным восторгом, Дэниел Купер вспоминал то, что случилось в полумраке, при свете одной свечи.

— Сядьте рядом со мной, дорогой мой, — сказала она, усаживая его возле себя на большой обитый диван.

Больше никого не было. И ОНА была рядом. Ее платье было какого-то нового фасона, который копировали все остальные дамы Бостона, и оно самым непристойным образом обрисовывало линии и изгибы женского тела. Не то чтобы она сама не была образцом целомудрия. Напротив, Купер знал, что мысли, бушевавшие в его теле, были порождением исключительно его собственной низменной натуры, и что она ответила бы потрясением и ужасом, если бы только могла вообразить, о чем он думает, глядя на ее гладкую, пышную грудь, сияющую в свете свечи.

Она говорила с ним, как мать, ибо была старше его, и это тоже давило на него, и все же она не была похожа ни на одну мать, которую он когда-либо встречал. О Боже, это была агония, но агония, к которой человек бежит, а не от которой.

— Я должна многое вам рассказать, мой мальчик, — сказала она и поведала о золоте, которое Джейкоб Флетчер украл с помощью Фрэнсиса Стэнли. Она объяснила, как Флетчер спровоцировал капитана на драку и убил его.

Но Купер слушал невнимательно. Он вдыхал ее духи, придвигался все ближе и даже не удивлялся тому, что то, что он считал в себе умершим, поднималось и напрягалось в полной боевой готовности. Он больше не мог терпеть и положил руку на ее круглое бедро под тонкой тканью платья.

— Сэр? — сказала она. — Что это значит?

Слова были строгими, но движение ее плеча, поворот головы, поднятые руки, якобы для предостережения, а на самом деле, чтобы еще больше обнажить грудь, — все это посылало иной сигнал.

— Сара, — выдохнул Купер, — я люблю вас. — И он погрузил руку в теплые, глубокие складки ее платья и сжал полную, круглую грудь.

— О, сэр! — ахнула она. — Нет! Нет! Умоляю вас. — Она откинулась назад, закинув руки за голову и закрыв глаза. — О нет! О нет!

Она сказала «нет», когда он разорвал платье. Она сказала «нет», когда он скользил руками по всему ее телу. Она сказала «нет», когда он терся лицом о ее грудь и между ее бедер. Она сказала «нет», когда он принялся сбрасывать с себя одежду. Она сказала «нет», когда он набросился на нее. «Нет, нет, нет», — говорила она, едва сдерживая смех.

После она плакала так жалобно, что Купер повесился бы, будь у него только веревка и балка, к которой ее привязать. Но этих удобств ему не предоставили. Вместо этого, когда Купер погрузился на морскую сажень в пучину вины, а разум его пребывал в превосходно податливом состоянии, в него были глубоко внедрены некоторые новые установки. Это было сделано не угрозой судебного преследования. Это было сделано не шантажом. Это был просто вопрос того, что должен сделать порядочный человек, чтобы отплатить прекрасной, доброй и чудесной леди, которую он обидел, осквернил и оскорбил.

Все установки касались мистера Джейкоба Флетчера. Мистеру Флетчеру следовало отказать во всех возможностях для его пагубной деловой деятельности в Бостоне. Мистера Флетчера следовало выдать американским властям как британского шпиона, или британцам — как дезертира и убийцу: смотря что быстрее приведет его на виселицу. А лучше всего — следовало принять меры против мистера Флетчера лично.

Пьяный от вина, вины, похоти и Сары Койнвуд, капитан Дэниел Купер пообещал сделать все это в меру своих сил.

В последующие несколько дней я действовал быстро. Мне пришлось. Бостон был прекрасным, богатым городом с населением более двадцати тысяч человек, но в поперечнике он был всего милю, достаточно мал, чтобы слухи обо мне разнеслись, если люди обратят на меня внимание, а они неизбежно обращают из-за моего роста. И было жизненно важно привести себя в полный порядок, прежде чем человек, с которым я хотел вести дела, пронюхает обо мне.

Сначала я занял немного наличных у Стэнли (коих у него и впрямь было в избытке), так как мне нужно было сорить деньгами, а использование британского золота вмиг бы нас выдало. С понедельника по среду той недели я обзавелся приличной одеждой: темное сукно и строгие туфли, запасся чистым бельем и как следует побрился. Я снял приличную квартиру, ибо не мог жить на верфи Стэнли, да и, по правде говоря, его унылый домишко нагонял на меня тоску, как говорят американцы. Я выбрал апартаменты на втором этаже в новом, щегольском кирпичном доме на западной стороне Конгресс-стрит, неподалеку от Солтерс-Корт. Это было на редкость оживленное место, гудевшее от коммерции, и оттуда было несколько минут ходьбы до здания правительства и до Рыночной площади — самого сердца купеческого Бостона.

Мой домовладелец был серьезным, пухлым человечком по имени Пул; довольно молодым, но уже состоятельным, который дал понять, что никаких шалостей не потерпит, и потребовал арендную плату за месяц вперед наличными. Он назвал сумму, я немного ее сбил, ибо торговаться у меня в крови, но не слишком усердствовал, так как хотел, чтобы он был ко мне расположен. Я позволил ему брать с меня и за еду, хотя знал, что в харчевне обойдется дешевле, но это было необходимо.

Наконец, я рискнул пройтись по городу и, насколько умел, осторожно навести справки об одном Езекии Купере и его племяннике Дэниеле, том самом капитане Дэниеле Купере, служащем во флоте Соединенных Штатов, который теперь командовал фрегатом «Декларейшн оф Индепенденс», стоявшим на якоре у Лонг-Айленда.

Куперы были одним из великих купеческих кланов этого купеческого города. Они занимались всем: от работорговли до кораблестроения и импорта тонкого фарфора из Стаффордшира. Таким образом, Дэниел Купер и его дядя Езекия были замешаны во всех оттенках бостонской политики, а отец Дэниела был конгрессменом, присосавшимся, как пиявка, к президенту Вашингтону и федеральному правительству. В общем, это были как раз те ловкие мошенники, которые мне были нужны для плана Стэнли. Я знал это, так как был очень близок с Куперами, когда находился в Бостоне с марта по апрель предыдущего года.

Собственно, я заключил сделку с дядей Езекией: обучить канониров на корабле его племянника британской муштре. Они раздобыли мне документы американского гражданина и своего рода почетное звание лейтенанта в их флоте, и положили на мое имя в банк 5000 долларов до моего возвращения. Но мне надоели извороты и двойная игра молодого капитана Дэниела, и я покинул корабль посреди Атлантики, чтобы меня подобрал британский корабль, с которым Купер в то время сражался.

Вот так-то, мои веселые парни. Они меня подвели, я их подвел, и я совсем не был уверен, как они меня встретят. Но я точно знал, что они перекроют мне доступ во все банки и конторы Бостона, если я с ними не помирюсь, и потому я должен был попытаться. И, по правде говоря, была еще одна причина, по которой я хотел вернуться к Куперам. Эта причина — экономка Дэниела Купера: шестифутовая чернокожая девушка по имени Люсинда, с фигурой как песочные часы и самыми длинными ногами в обеих Америках. С ней я тоже познакомился в прошлый раз и жаждал встретиться снова.