Чтение онлайн

Я задумался, какова же на самом деле позиция дядюшки Иезекии во всем этом, со всеми его щедрыми предложениями и тостом за британских гренадеров. Вероятно, хитрый старый хрыч играл на обе стороны в политике янки. Но тут мне в голову пришла более важная мысль.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я Люсинду.

— Потому что ты английский лейтенант, не так ли? Так что же ты делаешь на американском корабле, который, скорее всего, пойдет сражаться против английского флота?

На этот раз у меня не было хорошего ответа. Ибо я думал, что мы обсуждаем верность, и не хотел говорить, что делаю это за деньги.

— Либо ты какой-то странный англичанин… — сказала Люсинда, — либо ты кто-то другой…

— Что? — переспросил я, понимая, что она свернула на совершенно другую тропу.

— Ты шпион, не так ли? — прошептала она, и я почувствовал, как в ней нарастает возбуждение. — Ты собираешься выкрасть это место встречи и сказать своему флоту, где найти эти зерновозы!

Я видел, как блестят ее глаза: круглые и полные изумления. Она дышала чаще, и рядом со мной она была мягкой и дрожащей.

«Ого!» — подумал я и, снова следуя максиме Веллингтона, заключил ее в объятия, так что ее гладкое, теплое тело прижалось к моему.

— Вы меня раскрыли, мэм, — сказал я глубоким, печальным голосом. — Я в вашей власти, и моя жизнь в ваших руках. Одно ваше слово — и моя обнаженная грудь окажется перед мушкетами расстрельной команды.

(Чертовски здорово, а? Импровизация, к тому же. И, клянусь святым Георгием, как же это сработало!)

— Любовь моя, любовь моя, — простонала Люсинда, — мой дорогой! — и осыпала меня такими горячими и страстными поцелуями, каких я еще не знал, даже от нее. А потом она отплатила мне за те случаи, когда я насиловал ее, сделав то же самое со мной — по полной программе. Но, в отличие от Люсинды, я никогда не жаловался.

*

Две недели спустя я стоял рядом с капитаном Купером на квартердеке национального корабля Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс», когда он проходил мимо Северной батареи и Лонг-Уорф, салютуя Форт-Хиллу пятнадцатью залпами. Для жителей города это был объявленный праздник, и десятки тысяч из них выстроились вдоль восточных причалов и пирсов, чтобы увидеть, как единственный военный корабль их страны гордо выходит в море. Нас окружала стая мелких суденышек, толпы кричали, играли оркестры, развевались знамена, а дамы падали в обморок.

Я повидал немало подобных зрелищ, и они заразительны. Нога сама отбивает такт под музыку, и ты подпеваешь, если знаешь слова. Это неудивительно, когда поют британскую песню, но странно, как даже музыка иностранцев производит тот же эффект. Должен признаться, я в свое время даже приветствовал французов, когда они играли «Марсельезу». Но это лучший марш из когда-либо написанных, и он слишком хорош для проклятых лягушатников.

Странно было и снова оказаться на корабле. Большая часть меня считала это ужасной скукой и отвлечением от истинного пути моей жизни. Но частичка меня (та частичка, которую я бы вырезал у ближайшего хирурга, если бы только знал, где она находится) радовалась соленым брызгам, крикам чаек и работе большого корабля под давлением ветра в его парусах. Мощь его была видна в натянутых снастях и гнущихся стеньгах.

Он вышел в море на отливе при хорошем западном ветре, под командованием лучшего лоцмана города. Ибо морской канал из Бостона в те дни был извилистым и мелким, петляя между десятками островов и отмелей. Приходилось красться под зарифленными марселями, с лотом, работающим на фор-русленях. Когда мы проходили между островом Говернорс и мысом Дорчестер, под килем было меньше трех саженей. Но лоцман знал свое дело и благополучно вывел нас через пролив Нарроуз к северу от Нантакет-роуд и так на главный фарватер, где командование принял Купер.

Тут матросы принялись кричать «ура» всему подряд. Они кричали «ура» лоцману, они кричали «ура» Звездно-полосатому флагу, они кричали «ура» Куперу и, насколько я помню, даже теще корабельного поросенка. Ибо парень Купер сумел создать на своем корабле счастливую команду.

Из четырехсот пятидесяти моряков и тридцати юнг на борту не было ни одного, кто бы не пошел на службу добровольцем (если не считать меня, конечно). Даже две роты морских пехотинцев и их офицеры были полны рвения. А что до Купера и его морских офицеров (трех лейтенантов и мастера), то они были как мальчишки на каникулах. Одному богу известно, как этот человек вообще поддерживал дисциплину среди своих людей. Все было совершенно иначе, чем в Королевском флоте с его насильно завербованными матросами и постоянным страхом мятежа.

Правда, у него на нижней палубе были и крутые ребята, и одного из них он высек за драку на второй день плавания. И грог выдавали так же, как и в нашем флоте. Так что не верьте тем, кто говорит, будто флот янки в те дни состоял сплошь из трезвенников, богобоязненных святош, проводивших свободное время в пении псалмов.

Но рвения им было не занимать, всем до единого. И в то утро, когда «Декларейшн», свежевыкрашенная, со снастями с иголочки, выходила в Северную Атлантику, любо-дорого было смотреть, как работает ее команда. Для сборища новичков, едва знавших друг друга, они были на удивление хороши. Матросы работали весело и с охотой, и боцманам почти не приходилось подгонять их линьками, а Купер, как и его офицеры, был хорошим моряком. Ибо все они, и офицеры, и матросы, постигали свое ремесло на торговом флоте.

И все же чего-то не хватало. Они просто не были настоящими военными моряками. Не по меркам Королевского флота. Пока еще нет. И я говорю не просто о необходимости сплотить команду любого корабля. Я говорю о тех стандартах, по которым судят себя офицеры и матросы. Я видел, что они не дотягивают до нужной планки, потому что знал, как бывает по-настоящему: на кораблях Его Величества есть та самая хватка, та самая четкость и готовность сорваться с места по первому слову, которым на торговом судне просто не научишься. И никто из офицеров Купера этого не осознавал.

Конечно, это не значит, что «Декларейшн» не был внушительным кораблем, отнюдь. Он был большим, крепко построенным и чрезвычайно мощно вооруженным. Против другого фрегата, против лягушатников или макаронников, я бы поставил на него и его команду в любой день. Вот только мерились-то они не с ними, верно?

Короче говоря, Купер и его дядя были правы. «Декларейшн» нуждался в совете от настоящего знатока — а достался им я! Эта мысль заставила меня перебрать в уме все, чему меня учили на «Фиандре», и я забеспокоился, справлюсь ли я с задачей обучить орудийные расчеты Купера. А потом я подумал о Люсинде, о ее прощании в слезах и шепоте мне на ухо.

— Я всегда буду любить тебя, милый! — сказала она. — Я знаю, ты не вернешься, потому что ты английский офицер, и у тебя есть долг…

Боже, как же меня удручала эта мысль! Люсинда была первой женщиной, которую я знал, любившей меня просто за то, какой я есть, без всякой на то нужды. И теперь я не только скучал по ней, но и от всех ее слов мне становилось не по себе.

Я сосредоточился на двух вещах, которые стали для меня большим утешением. Во-первых, Люсинда ошибалась. Я вернусь в Бостон, как только поход «Декларейшн» закончится. Мои документы на американское гражданство лежали в моем морском сундуке внизу, а вексель дядюшки Иезекии на пять тысяч долларов был положен на мое имя в бостонский банк. Вернувшись в Бостон, я распрощаюсь с морем и сколочу состояние на торговле. Может быть, куплю дом в Полумесяце Тонтины, и уж точно переманю Люсинду у Купера и заберу ее жить к себе. И тогда я буду трахать ее до косоглазия каждый вечер, а по воскресеньям — дважды.