Чтение онлайн

Измучившись, Тори решила, что она едет в Россию не навсегда. Просто сопровождает маму на лечение. А потом, когда всё наладится, вернётся. Именно эту версию поездки она и озвучила в школе. Хотя самой было не очень понятно, как наладится и что именно.

– Ну и пожила бы в приюте, что такого, - среагировала Ингрид на новость, что подруга уезжает, - Странная всё-таки у тебя мама.

– Нормальная у меня мама, - оборвала её Тори, хотя сама вовсе не была в этом уверенна.

Приходилось изо всех сил убеждать себя, что так правильно - бросать всё в Швеции, куда так стремятся люди со всего мира, и ехать в Москву. Но потом Тори задавала себе вопрос, что именно "всё" она невозвратно бросает.

Выходило, что школу и подругу. Но внутренний голос почему-то ту же подкидывал мысль, что Ингрид и без отъезда очень скоро отдалилась бы от неё. Роль некрасивой подруги принцессы Тори играть надоело ровно после того, как все в Москве единодушно убедили её в том, что она - копия Кати.

Школу тоже было не очень жалко. Пообщавшись с Ольгой, Кирой и Дарьей уже хотелось поучиться там, где эти необыкновенные люди работали учителями.

Нервозность то проходила, забиваясь куда-то в угол сознания. То снова выползала и тогда уже накрывала с головой. Тори держалась только ради мамы. Близкие истерики гасила на подлете невероятным усилием воли. Их когда-то в школе учил психолог, что в случаях приближающейся паники нужно дышать "по квадрату": вдох, задержка дыхания, выдох, снова задержка дыхания. Оказалось, это и правда работает.

Вещей оказалось до обидного мало. Тори вспомнила, как переезжала с одной квартиры на другую семья Ингрид. Она тогда приходила помогать. Казалось, что вещам не будет конца. Пакеты, коробки.

Они с мамой улетали с двумя чемоданами. Виктория видела, как мама сжимает в ладони документы. До белых костяшек.

– Мам, я ненадолго, - Тори оставила маму сидеть в зале ожидания.

Прошла в туалет. Закрыла дверь. Хотелось закричать. Но народу полно вокруг. Она, зажав себе рот рукой и глотая слезы, считала про себя : один, два, три, четыре - вдох, один, два, три, четыре - задержка дыхания. И снова: один, два, три, четыре - выдох, один, два, три, четыре - держим.

– Пассажиров, вылетающих рейсом 1865 авиакомпании "Аэрофлот" в Москву, просим пройти на посадку к выходу номер четыре, - услышала в динамике сначала по-шведски, а потом ещё раз по-английски.

Вот и всё. Реви - не реви. Надо идти. Тори плеснула в лицо холодной водой из крана и глянула на себя в зеркало. С той стороны на неё смотрела... Катя. Только юная.

– Вот оно, как тебе было, да? А может, и хуже? Лет-то тебе было меньше, - прошептала Тори своему отражению. Резко мотнула головой. И пошла на выход.

В самолёте нашла мамину ладонь. Сжала в своей.

– Я с тобой. И я тебя очень люблю.

– Спасибо, моя девочка!
– Вера откинула голову на подголовник, - И я тебя люблю.

Тори уговорила маму поесть в полете. Ей удалось самой объясниться по-русски со стюардессой.

В Москве их снова встречал Катин папа. Отвёз на этот раз в какую-то квартиру. Как поняла Тори, это была квартира Ольги. Вера уже на следующей неделе должна была начать серию обследований. У Виктории был выбор - учиться при посольстве Швеции в Москве или пойти в обычную школу.

Нахимовцы Кузьмин-Склодовский и Ратт были занозой в заднице училищного начальства. Вадим Ветров не раз выслушивал от офицеров-воспитателей, что у этих двоих на всё и всегда есть собственное мнение, что для военного флота не есть хорошо.

Адмирал Ветров мог бы им ответить, что тут они не совсем правы. И что он сам на пару с лучшим другом, а ныне начальником Учебной базы Балтийского флота и ни много ни мало доктором военных наук капитаном первого ранга Юрой Бодровским тоже всегда отстаивали свои позиции.

– И что на этот раз вы с историком не поделили?
– смеялся Ветров, приехав по делам службы в Питер и традиционно забрав мальчишек "кутить". Они сидели в уютном грузинском ресторане. Ребят отпустили на все выходные, что случалось не часто.

– Из-за того, что у него картонное мнение. А на исторические события так смотреть нельзя, - резко выдохнул Игорь.

Алекс дал говорить Кузьмину, сам он тоже боготворил Вадима Ветрова. Но всегда помнил, что членом его семьи не является. Старался без надобности не беспокоить. Да и фамильярное "Вадя" по отношению к адмиралу, хоть и знакомому ему с детства, не позволял. Это дома можно было по старой памяти назвать его просто Вадим. А уж на людях и форме только по имени и отчеству - Вадим Андреевич.

– Выражение какое интересное - картонное мнение... По-твоему, он смотрит на события однобоко?

– По нашему мнению, - глянул Игорь на Алекса, - Расскажи. У тебя точнее по фактам получится, - попросил.

– Дело в том, что капитан третьего ранга Бушуев, как нам показалось, ничего кроме учебника, где про крейсер "Гёбен" только упоминается, и статьи в военно-морской энциклопедии выпуска тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, больше ничего не читал.

– Ааа, "Гёбен". Ясно. Бушуев имел неосторожность нарваться на экспертов. Не в курсе, с кем связывается, - чуть улыбнулся Ветров.

Он знал историю семьи Алекса. А про воспоминания его прапрадеда, служившего именно на "Гёбене", ему мальчишки рассказывали в подробностях.

– У него мышление, как у крота, а не как у историка, - кипятился Алекс, - То, что он говорит даже про адмирала Эбергарда - написано явно британцами. Якобы такие смелые англичане пропустили "Гёбен" к Севастополю, а Эбергард струсил и вёл себя непрофессионально, не открыв огня по крейсеру. Тут нас и прорвало. Виноваты, не смогли молчать. Мой прапрадед, кстати, писал в дневнике, что никак не мог понять, почему русские выбирают в союзников тех, с кем враги не нужны. Не верить фригатенкапитану, служившему старшим офицером на "Гёбене" мы не можем.

– Да, - подхватил Игорь, - потому что потом пошла традиционная песня, что немцы трусы и слабее русских. Что их крейсер смогли выгнать корабли-развалины. Получается, Бушуев сам себе противоречит. Или русские дураки и трусы, или всё-таки именно они заставили "Гёбен" и "Бреслау" гореть.

– Но опять же, - снова заговорил Алекс, - Разве может морской офицер думать, что его враги трусы и идиоты? Разве это не приводило к фатальным ошибкам во многих сражениях? Ведь немцы не были ни трусами, ни дураками. Как бы ни рисовали на них карикатуры. Феликс фон Ратт пишет о подвиге и самопожертвовании унтерофицера с "Гёбена", который задраил переборку и не дал распространиться пожару к крюйткамере (пороховому погребу) . Спас корабль от взрыва. Хотя попадание было в третий каземат, откуда огонь очень быстро пошел.

Мальчишки говорили горячо и взволнованно. Ветров понимал, что у них-то в руках был живой исторический документ. Мало того, писал участник событий, фригатенкапитан, а не штабист с берега. Вадим как никто иной знал, что они там эти умники, ни разу в море не выходившие, могут понаписать в своих отчётах.

– Так предъявил бы ему документ, - Ветров был, конечно, на стороне мальчишек.

– Бушуев не читает по-немецки, - объяснил Игорь, - Алекс ему предлагал убедиться собственными глазами. Но наш историк, кажется, даже горд, что без словаря не знает ни одного иностранного языка. Как так? Он же училище закончил как-то. У тебя же английский, французский и японский.