Чтение онлайн

Я объясняю людям простые вещи -

Мол, вот это мое. И это мое. И это.

Голос делается уверенный, возмужалый.

И такое оно прекрасное, наше лето.

Мы когда умрем, поселимся в нем, пожалуй.

– --

Яше

Вот когда мы бухали, плакали или грызлись -

Выделялось какое-то жизненно важное вещество.

Нам казалось, что это кризис.

На деле, кризис -

Это ни страдать, ни ссориться, ничего.

Раньше было мало ответов; теперь не стало самих вопросов.

Мониторы, турбины, кнопочки вправо-влево, вперед-назад.

Как все это заставить летать, отбросив

Смысл жизни, которому - здравствуйте, друг Иосиф, -

Ни прислать ребяток,

ни сунуть денег,

ни приказать?

23 июня 2008 года

Когда Стивен уходит, Грейс хватает инерции продержаться двенадцать дней.

Она даже смеется – мол, Стиви, это идиотизм, но тебе видней.

А потом небеса начинают гнить и скукоживаться над ней.

И становится все темней.

Это больше не жизнь, констатирует Грейс, поскольку товаровед:

Безнадежно утрачивается форма, фактура, цвет;

Ни досады от поражений, ни удовольствия от побед.

Ты куда ушел-то, кретин, у тебя же сахарный диабет.

Кто готовит тебе обед?

Грейси продает его синтезатор – навряд ли этим его задев или отомстив.

Начинает помногу пить, совершенно себя забросив и распустив.

Все сидит на крыльце у двери, как бессловесный большой мастиф,

Ждет, когда возвратится Стив.

Он и вправду приходит как-то – приносит выпечки и вина.

Смотрит ласково, шутит, мол, ну кого это ты тут прячешь в шкафу, жена?

Грейс кидается прибираться и мыть бокалы, вся напряженная, как струна.

А потом начинает плакать – скажи, она у тебя красива? Она стройна?

Почему вы вместе, а я одна?..

Через год Стивен умирает, в одну минуту, "увы, мы сделали, что смогли".

Грейси приезжает его погладить по волосам, уронить на него случайную горсть земли.

И тогда вообще прекращаются буквы, цифры, и наступают одни нули.

И однажды вся боль укладывается в Грейс, так, как спать укладывается кот.

У большой, настоящей жизни, наверно, новый производитель, другой штрих-код.

А ее состоит из тех, кто не возвращается ни назавтра, ни через год.

И небес, работающих

На вход.

19-20 июня 2008 года.

От меня до тебя

Расстояние, равное лучшей повести

Бунина; равное речи в поиске

Формулы; равное ночи в поезде

От Пiвденного до Киевского вокзала.

Расстояние, равное «главного не сказала».

Я много езжу и наедаюсь молчаньем досыта.

Мне нравится быть вне адреса и вне доступа.

Я представляю тебя, гундосого,

В царстве бутылок, шторок, железных прутьев, -

Спящим в купе, напротив.

Это, собственно, все, что есть у меня живого и настоящего.

Ни почтового ящика, столь навязчивого, ни вящего

Багажа; я передвигалась бы, будто ящерка

Век, без точки прибытия, в идеале.

Чтобы стук и блики на одеяле.

Это суть одиночества, сколь желанного, столь бездонного.

Это повод разоблачиться донага,

Подвести итоги посредством дольника,

Ехать, слушать колеса, рельсы, частоты пульса.

Чтобы ты прочел потом с наладонника

И не улыбнулся.

Чтобы ты прочел, заморгав отчаянно, как от острого,

От внезапного, глаз царапнувшего апострофа,

Как в je t’aime.

Расстояние как от острова и до острова,

Непригодных ни для рыбалок, ни для охот.

Все маршруты лежат в обход.

Майки, послушай, ты ведь такая щёлка,

Чтобы монетка, звякнув, катилась гулко.

Майки, не суйся в эти предместья: чёлка

Бесит девчонок нашего переулка.

Майк, я два метра в холке, в моей бутылке

Дергаясь мелко, плещется крепкий алко, -

Так что подумай, Майк, о своем затылке,

Прежде чем забивать здесь кому-то стрелки;

Знаешь ли, Майки, мы ведь бываем пылки

По отношенью к тем, кому нас не жалко.

Знаю, что ты скучаешь по мне, нахалке.

(Сам будешь вынимать из башки осколки).

Я узнаю тебя в каждой смешной футболке,

Каждой кривой ухмылке, игре-стрелялке;

Ты меня - в каждой третьей курносой тёлке,

Каждой второй язвительной перепалке;

Как твоя девочка, моет тебе тарелки?

Ставит с похмелья кружечку минералки?..

Правильно, Майки, это крутая сделка.

Если уж из меня не выходит толка.

Мы были странной парой - свинья-копилка

И молодая самка степного волка.

Майки, тебе и вправду нужна сиделка,

Узкая и бесстрастная, как иголка:

Резкая скулка, воинская закалка.

Я-то как прежде, Майки, кручусь как белка

И о тебе планирую помнить долго.

Видимо, аж до самого

катафалка.

Полюбуйся, мать, как тебя накрывает медь,

вместо крови густая ртуть, и она заполняет плоть;

приходилось тебе когда-нибудь так неметь,

так не спать, не верить, взглянуть не сметь

на кого-нибудь?

глянь-ка, волчья сыть, ты едва ли жива на треть,

ты распорота, словно сеть, вся за нитью нить;