Чтение онлайн

приходилось тебе о ком-нибудь так гореть,

по кому-то гнить?

ну какая суть, ну какая божия благодать?

ты свинцовая гладь, висишь на хребте, как плеть;

был ли кто-нибудь, кем хотелось так обладать

или отболеть?

время крепко взялось калечить, а не лечить –

ты не лучше ничуть, чем рухнувшая мечеть.

был ли кто-то, чтоб ладно выключить – исключить,

даже не встречать?..

был ли кто, чтоб болела память, преснела снедь,

ты ходила, как тать, и не различала путь –

ни врагу пожелать, ни близкому объяснить –

и молиться больше так не суметь

никогда-нибудь.

И катись бутылкой по автостраде,

Оглушенной, пластиковой, простой.

Посидели час, разошлись не глядя,

Никаких "останься" или "постой";

У меня ночной, пятьдесят шестой.

Подвези меня до вокзала, дядя,

Ты же едешь совсем пустой.

То, к чему труднее всего привыкнуть -

Я одна, как смертник или рыбак.

Я однее тех, кто лежит, застигнут

Холодом на улице: я слабак.

Я одней всех пьяниц и всех собак.

Ты умеешь так безнадежно хмыкнуть,

Что, похоже, дело мое табак.

Я бы не уходила. Я бы сидела, терла

Ободок стакана или кольцо

И глядела в шею, ключицу, горло,

Ворот майки - но не в лицо.

Вот бы разом выдохнуть эти сверла -

Сто одно проклятое сверлецо

С карандашный грифель, язык кинжала

(желобок на лезвии - как игла),

Чтобы я счастливая побежала,

Как он довезет меня до угла,

А не глухота, тошнота и мгла.

Страшно хочется, чтоб она тебя обожала,

Баловала и берегла.

И напомни мне, чтоб я больше не приезжала.

Чтобы я действительно не смогла.

 Что тебе рассказать? Не город, а богадельня.

Всякий носит себя, кудахтая и кривясь.

Спорит ежеутренне, запивает еженедельно,

Наживает долги за свет, интернет и связь.

Моя нежность к тебе живет от тебя отдельно,

И не думаю, что мне стоит знакомить вас.

В моих девочках испаряется спесь и придурь,

Появляется чувство сытости и вины.

Мои мальчики пьют, воюют и делят прибыль –

А всё были мальчишки, выдумщики, вруны;

Мое сердце решает, где ему жить, и выбор,

Как всегда, не в пользу твоей страны.

Мне досталась модель оптического девайса,

Что вживляешь в зрачок – и видишь, что впереди.

Я душа молодого выскочки-самозванца,

Что приходит на суд нагая, с дырой в груди,

«нет, не надо все снова, Господи, Господиии».

Бог дает ей другое тело – мол, одевайся,

Подбирай свои сопли и уходи.

 Когда миссис Корстон встречает во сне покойного сэра Корстона,

Она вскакивает, ищет тапочки в темноте, не находит, черт с ними,

Прикрывает ладонью старушечьи веки черствые

И тихонько плачет, едва дыша.

Он до старости хохотал над ее рассказами; он любил ее.

Все его слова обладали для миссис Корстон волшебной силою.

И теперь она думает, что приходит проведать милую

Его тучная обаятельная душа.

Он умел принимать ее всю как есть: вот такую, разную

Иногда усталую, бесполезную,

Иногда нелепую, несуразную,

Бестолковую, нелюбезную,

Безотказную, нежелезную;

Если ты смеешься, - он говорил, - я праздную,

Если ты горюешь – я соболезную.

Они ездили в Хэмпшир, любили виски и пти шабли.

А потом его нарядили и погребли.

Миссис Корстон знает, что муж в раю, и не беспокоится.

Там его и найдет, как станет сама покойницей.

Только что-то гнетет ее, между ребер колется,

Стоит вспомнить про этот рай:

Иногда сэр Корстон видится ей с сигарой и «Джонни Уокером»,

Очень пьяным, бессонным, злым, за воскресным покером.

«Задолжал, вероятно, мелким небесным брокерам.

Говорила же – не играй».

15 мая 2008 года.

Никогда не тревожь того, кто лежит на дне.

Я песок, и большое море лежит на мне,

Мерно дышит во сне, таинственном и глубоком.

Как толстуха на выцветшей простыне,

С хлебной крошкой под самым боком.

Кто-то мечется, ходит, как огонек в печи,

Кто-то ищет меня, едва различим в ночи

По бейсболке, глазным белкам, фонарю и кедам.

Я лежу в тишине, кричи или не кричи.

Мои веки ни холодны и ни горячи.

И язык отчаянья мне неведом.

Что за сила меня носила – а не спасла.

Я легка, непроизносима, мне нет числа.

Только солнце танцует ромбиками сквозь воду.

Дай покоя, Господи, и визирю, и рыбарю,

Дай покоя, и больше я не заговорю,

Тем любимым бейсболке, кедам и фонарю,

От которых теперь я вырвалась

на свободу.

Тара Дьюли поет под плеер ("эй, мисс, потише вы!")

Носит строгие туфли с джинсами арэнбишными,

Пишет сказки - чужим ли детям, в порядке бреда ли.

Танцевала в известной труппе, пока не вышибли.