Чтение онлайн

За двадцать часов показания барометра упали до отметки семьсот двадцать миллиметров!

Снег вихрился, образуя сплошную пелену. В нескольких шагах ничего не было видно.

Палатку сорвало и унесло.

Больные остались без крова, дрожа от холода в своих меховых мешках.

Сани перевернуло и вдребезги разбило о скалы.

Чтобы укрыться от непогоды, Угиук предложил построить из снега иглу. Так называется у гренландцев полукруглое низенькое сооружение с отверстием, в которое вползают на четвереньках.

Огромных трудов стоило матросам построить два таких убежища, и они свалились там в кучу, умирая от жажды и голода. Дюма снова приступил к своим обязанностям повара, к великому неудовольствию Курапье, потолстевшему, как подозревали, за счет других.

Провансалец разжег спиртовку, к счастью, уцелевшую, наполнил снегом сосуд для воды, сварил кофе, приготовил еду для больных, потом для здоровых и, наконец, поел сам.

В иглу было очень тесно и душно. Здесь же находились и собаки.

Но никто не жаловался, радовались и такому укрытию.

Кое-как удалось собрать продукты, занесенные снегом. Но наиболее ценные уже съели собаки.

И теперь матросы с ненавистью смотрели на своих четвероногих друзей, которых раньше так любили и баловали.

Казалось, урагану не будет конца. Злую шутку сыграло Заполярье с моряками. И не в первый раз. Уже настала весна, и все ждали тепла, но вопреки ожиданиям вернулась зима.

Снежная буря, третья по счету, которую пришлось пережить морякам, была самой долгой и самой жестокой.

Лишь 18 мая наступило затишье.

Всем хотелось хоть как-нибудь отметить годовщину отплытия из Франции.

Но в тот день, 13 мая, обнаружилось нечто ужасное.

Собаки вошли во вкус и повадились воровать продукты, причем так хитро, что можно было заподозрить в краже кого-нибудь из членов команды. Но кого?

Все безропотно терпели голод и скорее умерли бы, чем обманули товарищей!

Угиук!.. Вот кто способен на это! Дикарю неведомо благородство.

Большой Тюлень между тем все жирел, лицо его лоснилось. А в день, когда обнаружилась кража, от него пахло спиртным.

На вопрос, голоден ли он, эскимос впервые ответил, что нет, а вот выпил бы с большим удовольствием, правда, немного погодя.

Все ясно! Он живет за счет других, не понимая, какую совершает подлость, и очень доволен.

За десять дней дикарь вместе с собаками уничтожил все самые ценные продукты!

Впрочем, вряд ли он не понимал, что совершает зло. В этом случае он не стал бы заметать следы, маскировать всяким хламом вскрытые ящики с провизией.

Неужели Угиук орудовал вместе с собаками?

Впрочем, это не имело значения. Положение было катастрофическим.

Вот каким печальным выдался день годовщины. Тут уж было не до праздника.

Поскольку собак все равно нечем было кормить, решили ими пожертвовать.

Но вовсе не из мести. Несчастные животные могли бы еще оказаться очень полезными в будущем. К тому же люди успели к ним привязаться.

Итак, все собаки были присуждены к смертной казни, и в роли палача выступил Дюма. Он резал собак, а кровь собирал в сосуды.

Почему Тартарен не застрелил собак, этих добрых слуг, а зарезал, как свиней или овец?

Так распорядился доктор.

Собачья кровь могла заменить тюленью, столь необходимую для больных цингой. Никто не отказался ее пить, помня, как погиб Фриц, не сумевший побороть своего отвращения.

Летящее Перо убежал, чтобы не слышать жалобного визга своих подопечных, не видеть, как умирают его любимцы Белизар, Кабо, Рамона и Помпон.

Когда он вернулся, Дюма, весь в крови, как палач в тюрьме Вилетт, уже собирался схватить Помпона. Тот не сопротивлялся, только жалобно попискивал, как ребенок.

Форен со слезами на глазах вскричал:

— Проклятье! Я думал, резня уже кончена!.. Дюма!.. Матрос!.. Отпусти его!

— Я бы с удовольствием! У меня сердце разрывается от жалости при виде этих бедных тварей!

Помпон вырвался из рук повара и кинулся к Летящему Перу. Парижанин схватил его в охапку и отбежал метров на сто от лагеря.

Здесь он поставил собаку на белый снежный ковер и сказал:

— Бедненький мой! Нет больше в живых твоих товарищей! Ты воровал вместе с ними, а за кражу полагается смерть! Если хочешь спастись, беги! Льды для тебя — дом родной! Тебе не страшна никакая беда! Беги же и больше не возвращайся!

Летящее Перо поцеловал Помпона в его черный блестящий нос.

— Прощай, Помпон!

И пес убежал, словно понял все, что ему сказал хозяин.

Остальные собаки были выпотрошены, заморожены и съедены.

Даже кишок не осталось. Их приберегли на то страшное время, когда, обезумев от голода, человек готов съесть все что угодно.

И оно приближалось, это время.

Теперь по утрам чай или кофе пили без сахара. Его съели Угиук и собаки. Еще каждому полагалось двести граммов полусырого собачьего мяса и пятьдесят граммов водки или рома на четверть литра горячей воды.

Ни сухарей, ни мясного концентрата. Их тоже съели воры.

В полдень — двести граммов вареного собачьего мяса вместе с бульоном и немножко разогретого тюленьего жира со щепоткой соли, «чтобы вырабатывать углеводы», как в свое время шутили матросы.

Спиртного в полдень не полагалось — его берегли.

Вечером — двести граммов собачьего мяса или же кофе и пятьдесят граммов рома или водки в четверти литра воды.

После ужина, полуголодные, укладывались спать. Но пословица «Поспать — все равно что пообедать» была теперь неуместна.

Собаки оказались такими тощими, что каждая весила не более двадцати килограммов, а чистого мяса можно было наскрести от силы килограммов десять.

В день, как ни экономили, обойтись одной собакой не могли.

Некоторые так оголодали, что не брезговали даже вонючими собачьими кишками, остальных от них тошнило.

В общем, жизнь моряков превратилась в сущий ад.

Восемнадцатого мая буря наконец успокоилась, но снега намело столько, что неизвестно было, как выбираться из сугробов и в какую сторону идти.