Чтение онлайн

Огромное значение имело то, что Морган вообще явился на заседание. Боги снизошли до простых смертных. И богам это очень не нравилось. Они еще больше боялись упасть в глазах публики, нежели потерять прибыли. Однако Рузвельт не собирался возвращать все на прежнее место. Как раз ко времени появилась карикатура магната, которого спасают из воды, а он обвиняет своих избавителей в том, что те не вытащили из воды его цилиндр. Интересно, что Черчилль, чье красноречие было на порядок выше, чем у Рузвельта, десять лет спустя, во время войны, использовал эту метафору (в видоизмененной форме) во время дебатов в Палате общин сразу после одного из визитов к Рузвельту. Только блестящий цилиндр на этот раз превратился в обычную кепку. Уже на рубеже 1933–34 годов наихудшие опасения, с которыми столкнулся Рузвельт вначале, пошли на убыль. Кризис в банковской сфере был преодолен — скорее всего, благодаря удачному стечению обстоятельств, чем принятым мерам; экономика тоже медленно, но верно подавала знаки выздоровления. Индекс промышленного производства летом 1933 года подпрыгнул вверх и стабилизировался на том же уровне. Уровень безработицы понизился с пятнадцати миллионов человек до одиннадцати миллионов. Этого было достаточно, чтобы вызвать чувство негодования, которое пришло на смену чувству страха, — основной эмоции большинства представителей одного с Рузвельтом социального круга. Они быстро сочли его классовым предателем и в личных и кулуарных беседах поносили его в самых нелицеприятных выражениях. Их ярость не утихла даже после триумфальной победы демократов на выборах в Конгресс США [58] в середине срока полномочий президента в ноябре 1934 года. Вопреки традиционной картине, когда партия — победитель имеет небольшой перевес, перевес демократов в обеих палатах стал еще большим. В Палате представителей их количество увеличилось с 313 до 322 мест (общее количество мест — 432), в Сенате же демократов стало еще на 9 больше: 69 мандатов против 27 у республиканцев. Такой масштабный вотум доверия вынудил оппонентов администрации пуститься в демагогию и прибегнуть к подкупу голосов избирателей, ссылаясь на недочеты «нового курса».

Поскольку экономика, хоть и поднялась с колен после 1932–33 годов, не спешила восстанавливаться и не достигла показателей, которые наблюдались в годы экономического бума 1920–х, некоторые из ненадежных друзей Рузвельта после его первого года при власти от него отвернулись. И речь идет не только о знакомых по школе Гротон, по Гарварду, а и о соседях в долине реки Гудзон, о воротилах с Уолл — Стрит и членах клуба «Никербокер». Двое из его наиболее мощных сторонников, популярных в народе, ни одного из которых невозможно было даже представить себе среди его оппонентов, перешли к нему в оппозицию. Первым стал Хьюи Лонг, вторым — отец Чарльз Кофлин, радиопроповедник из Детройта, которому внимала большая аудитория слушателей. Кофлин начал с таким энтузиазмом, что, используя сомнительные богословские аргументы, провозгласил «новый курс» «курсом Христа». Лонг, который считал, небезосновательно, что он был основным доверенным лицом ФДР, обеспечившим Рузвельту выдвижение от Демократической партии в 1932 году, и в начале президентства Рузвельта полагал, что в итоге заслуживает большего внимания, ошибся, думая, что сможет впоследствии покровительственно относиться к Рузвельту.

Это был совершенно нелепый просчет, поскольку, если и существовал где-либо человек, который не нуждался в покровителях, то этим человеком был Рузвельт. В гибельном для себя визите в Белый дом в 1934 году Лонг время от времени снимал свою соломенную шляпу в Овальном кабинете только для того, чтобы предостерегающе постучать ею о колено во время разговора с Рузвельтом. С тех пор «Морской царь» (как прозвали Лонга) пошел ко дну, а в Белом доме не проронили и одной слезы после сообщения об его убийстве в городе Батон — Руж в сентябре 1935 года [59] . Убийство сняло угрозу того, что Лонг выступит кандидатом в президенты от третьей партии на выборах 1936 года. Рузвельт не боялся, что Лонг станет победителем; он боялся, что тот сможет навредить ему так же, как дядя Тед навредил Тафту в 1912–м.

Оставались еще две другие возможные угрозы такого рода. Отец Кофлин, который перешел в оппозицию к Рузвельту, не стал менее популярен у своей аудитории. Оглядываясь назад, вспомним трудности первого этапа, с которыми столкнулся Джон Кеннеди почти тридцать лет спустя, убеждая американских избирателей в том, что, как гласит современная шутка, его родной отец в Бостоне более опасен, чем его духовный отец в Риме. Сложно поверить, что одетый в сутану католический священник мог бы хоть сколько-нибудь представлять угрозу для Рузвельта в середине 1930–х. Еще одну угрозу представлял калифорниец доктор Френсис Таунсенд, врач, популярный среди своих пациентов, который в конце 1933 года решил для себя, что милленаристские учения [60] более интересны, чем установление диагнозов. Он предложил программу, согласно которой, как здоровье экономики, так и социальная справедливость выйдут на новый уровень, если федеральное правительство гарантирует каждому человеку после шестидесяти лет пенсию в размере 150 долларов с последующим ее повышением до 200. Суммы даже с точки зрения 1930–х не были астрономическими, ими вряд ли бы прельстились Дж. П. Морган или Уильям Рэндольф Херст, но их было бы достаточно, чтобы нарушить политику финансового благоразумия и предложить землю обетованную многим малоимущим старикам, а также тем, кто с опаской ожидал приближения пенсионного возраста. К счастью для сдерживания такого предложения, в возрастной структуре населения того времени не наблюдалось такое старение нации, как сейчас. Тем не менее, предложение Таунсенда очень быстро стало популярным не только в Калифорнии, но даже на востоке, в Чикаго, где на собрании его клубов «Пенсия по возрасту» даже выступили в поддержку стратегии третьей партии, с чем доктор имел благоразумие не согласиться.

Реакцией Рузвельта на все эти проявления оппозиционности: препятствия со стороны Верховного суда, классовая враждебность со стороны правых, популистские высказывания демагогов — стала вторая волна еще более радикального «нового курса», в чем-то более дерзкого, чем первая. В конце января 1935 года Рузвельт не смог провести предложение о том, чтобы США вошли в юрисдикцию Всемирного суда международной юстиции. Тридцать шесть сенаторов проголосовали против: этого было достаточно, даже четыре голоса оказались лишними, чтобы не получить необходимые две третьих большинства. Это оказалось двойным ударом, поскольку, во — первых, Рузвельт не привык проигрывать и, во — вторых, он думал, что это был бы неплохой компромиссный шаг между вступлением США в Лигу наций (которое, как он полагал, находится за пределами его политической правоспособности) и ничегонеделанием для преодоления политики изоляционизма (что разочаровало бы многих, в особенности Элеонору Рузвельт). В начале 1935 года у Рузвельта наблюдалось подавленное настроение — что было ему неприсущее, вне зависимости от обстоятельств. Его поведение описывают как «раздражительное, беспокойное и даже нерешительное» [61] . В этой цитате «даже» — это лишнее слово, поскольку Рузвельт редко бывал раздражительным и беспокойным, однако часто проявлял нерешительность, обдумывая предмет обсуждения, прежде чем прийти к какому-либо решению. Признаться, в январе этого года у него действительно хватало причин для нерешительности.

Основными оставляющими второго «нового курса», который также являлся прелюдией к предвыборной кампании 1936 года для переизбрания ФДР на второй срок, стали: первое, Закон Вагнера о трудовых взаимоотношениях, который возродил к жизни пункт 7 (а) NIRA, несмотря на то, что Верховный суд признал первоначальный закон недействительным. Второе, Закон о социальном обеспечении, который вместе с пенсиями по возрасту и выплатами по безработице давал американцам более скромную социальную защиту, чем та, которую Герберт Асквит, Дэвид Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль ввели в Британии во время правления либералов в период до 1914 года. Третье, Банковский закон 1935 года, который реорганизовал Федеральную резервную систему и в целом усилил федеральные полномочия по надзору до такой степени, что это весьма обеспокоило сильную оппозицию в лице сенатора Картера Гласса, которого Рузвельт чуть было не назначил министром финансов в 1933 году. Четвертое, Закон о холдинговых компаниях в сфере коммунального хозяйства, который существенно ослабил влияние крупных электро— и газоснабжающих компаний, — картина во многом сопоставимая с той, что наблюдалась в отношении железнодорожных трестов в 1900–х. Это стало одной из причин, почему Уэнделл Уилки, либеральный оппонент ФДР, в 1940 году стал кандидатом от Республиканской партии на пост президента. Пятое, ассигнование пяти миллионов долларов для Администрации программ общественных работ для неквалифицированной рабочей силы (WPA), что возродило из пепла прежнюю программу помощи, которую курировала Администрация гражданских работ (CWA) во главе с энергичным Гарри Гопкинсом. Шестое, самое важное и наиболее провокационное (для ненавистников Рузвельта) из всего списка, Закон о доходах 1935 года. Согласно этому закону, повышалась процентная ставка подоходного налога на высокую прибыль, увеличивался налог на недвижимость и акты дарения; Закон коснулся и корпоративной прибыли, распределенной или нераспределенной. И это было сделано безо всяких извинений, без малейшего намека на то, что такая расправа учиняется только лишь вследствие экономического спада, что она болезненна для самого президента даже больше, чем для его народа. Нет, напротив, ФДР, представляя этот законопроект, заявил, что «огромные накопления богатства не могут быть оправданы на основе личной и семейной безопасности».

Период 1935–36 гг. можно назвать переломным моментом в отношении позиции и стратегии Рузвельта как кормчего государства. Первые два года в Белом доме его политический корабль держал курс на достижение консенсуса, двухпартийной системы и попыток примирить между собой основные группы и классы. Он стремился оставаться в лагере имени самого себя как можно дольше. После критического периода в политической жизни, к которому приложил руку Верховный суд, упразднив Национальную администрацию восстановления (NRA), а также в связи с ростом враждебности к его особе на востоке страны, откуда ФДР был родом, он стал менее открытым к сотрудничеству. Конечно, Рузвельт очень хотел видеть в своем лагере преобладающее большинство — и этой цели он добился в ноябре 1936 года. Но он отошел от своего прежнего комплексного восприятия и вооружился мнением, что некоторые хорошо подобранные враги могут на деле способствовать укреплению энтузиазма большинства.

Можно говорить о двух проявлениях этого нового умонастроения ФДР. Во — первых, его реакция на признание Национальной администрации восстановления недействительной. Нет никакого сомнения, что это решение Верховного суда США его сильно задело, в особенности, потому что влиятельные либеральные судьи Луи Брандейс и Бенджамин Кардозо поддержали предсказуемых консерваторов, вследствие чего Верховный суд вынес единогласное решение. ФДР осудил его на пресс — конференции четыре дня спустя в заявлении, которое заняло полтора часа и прозвучало скорее как альтернативное и высшее суждение, нежели политическое опровержение. Он забраковал ограниченное толкование Верховным судом Статьи о международной торговле, на которой основывалось решение Суда. Такая узость толкования, настаивал он, используя очень звучную фразу в его изложении, «вернула Америку в „лошадиные“ (доиндустриальные) времена» (эта фраза была сказана, скорее, в погоне за политическими очками, а не только для оценки действий Суда). Эта продолжительная пресс — конференция и связанные с ней события проложили дорогу в двух направлениях, маршрут на начальном этапе повторял первоначальное направление, но в дальнейшем разветвлялся. Первый путь был изложен в его обращении к многочисленной публике в крытом комплексе «Мэдисон — сквер — гарден» в Нью — Йорке в конце кампании 1936 года.

«В течение двенадцати лет эта страна страдала от глухоты, слепоты и немощности правительства… Девять лет издевательств золотого тельца и три долгих года бедствий! Девять лет бюрократии и три долгих года в очередях безработных. Девять лет иллюзии и три года отчаяния!» Влиятельные силы, продолжал он, пытались вернуть нас к мысли, что «лучшее правительство — это равнодушное правительство… Никогда раньше за всю историю США эти силы не объединялись так настойчиво против одного кандидата, как это происходит сегодня. Они единодушны в своей ненависти ко мне — и я рад их ненависти… Я бы хотел сказать о своей первой администрации, что в ней силы эгоизма и жажды власти встретили достойного противника. Я бы хотел сказать о своей второй администрации, что в ней они встретят своего победителя».

Этот новый тон его выступления совершенно отличался от манеры 1932 года. Тогда всех необходимо было привести в умиротворенное состояние духа. Теперь необходимо было спровоцировать (влиятельное) меньшинство, чтобы содействовать воодушевлению большинства. Такая тактика сработала блестяще. Результат президентских выборов 1936 года превзошел все возможные надежды демократов. Республиканцы в президенты США выдвинули весьма умеренного кандидата, губернатора штата Канзас Альфреда М. Лэндона, который в 1912 году был членом «партии сохатого». С ним «в связке» на пост вице — президента шел либеральный издатель из Чикаго Фрэнк Кнокс, еще один сторонник «дяди Теда» в 1912 году. Рузвельт назначит его министром военно — морских сил тогда же, когда назначит Стимсона на пост военного министра США, то есть, когда события в Европе заставят ФДР рассматривать этих двух руководителей, в первую очередь, как серьезных администраторов, а не деятелей, которые подходят с политической точки зрения. Помимо этого, оставалась угроза образования третьей партии. Отец Кофлин нашел себе замену в обличье Уильяма Лемке, конгрессмена от Северной Дакоты. Норман Томас продолжал в одиночестве пахать свою социалистическую борозду. Кроме них, своих кандидатов выдвинули Коммунистическая и Партия прогибиционистов США. Рузвельт разбил их всех в пух и прах. Он получил 61 % голосов. Он обошел популиста Лемке почти на один миллион голосов избирателей. Он отбросил лично им (Рузвельтом) уважаемого Томаса с 800 тыс. голосов в 1932 году до приблизительно 200 тыс. голосов в 1936–м. Что еще более важно, Лэндон получил преимущество только в двух штатах — в Вермонте и в штате Мэн. Это была наиболее решительная победа со времен ранних дней республики, и она была завоевана, несмотря на беспрецедентную враждебность прессы. В сорока шести штатах, которые отдали за Рузвельта свои голоса, у него была незначительная поддержка со стороны печатных изданий. Более того, он одержал победу вопреки воле тех, кто считал себя прирожденными лидерами американского общественного мнения. Некоторые демократы, например Эл Смит, и, по крайней мере, восемьдесят процентов представителей высшего класса, к которому принадлежал и сам Рузвельт, — уверенно проголосовали против него. Но их голоса мало весили по сравнению с масштабной поддержкой синих воротничков, фермерских штатов (Лэндон проиграл даже в родном штате Канзас), нижнего среднего класса США. Это были первые воистину классовые выборы в истории Америки и вместе с тем эти выборы были парадоксальны и типичны для многих подобных состязаний во всем мире в связи с тем, что защитником санкюлотов стал президент, являющийся выходцем, наряду с Джорджем Вашингтоном, из самых аристократических кругов США.

Такая внушительная победа, естественно, заронила семена высокомерия, и это, в действительности, оказалось правдой. ФДР принес присягу на второй президентский срок 20 января 1937 года — впервые инаугурация была перенесена с 4 марта на более раннее время. Смена даты говорила сама по себе об отказе от условностей «лошадиной» эры. Президентам больше не было необходимости ждать долгие четыре месяца, чтобы добраться от веранды [62] своего дома в Вашингтон. День инаугурации был омрачен холодным и пронизывающим дождем. И церемония также была безрадостной. Чарльз Эванс Хьюз, который приводил президента к присяге, был одним из самых политизированных председателей Верховного суда, более того, он был республиканцем. Он был кандидатом от «Великой старой партии» [63] (GOP) на президентских выборах 1916 года против Вильсона. Он занимал должность государственного секретаря при Гардинге и Кулидже. Как только Рузвельт и Хьюз посмотрели друг другу в глаза, оба поняли, что в их отношениях намечается нешуточный конфликт. По этой причине президент решил произнести речь, которая не будет лишь вежливым поздравлением по поводу окончания первого срока и беспрецедентной победы, но решил посвятить ее насущным проблемам второго срока и бросить им вызов. «Я вижу, что треть нации страдает от жилищных проблем, недоедания и отсутствия добротной одежды. Не от отчаяния я рисую эту картину. Я рисую ее в надежде, что народ, увидев и поняв всю несправедливость, запечатленную на ней, предложит закрасить ее».