Чтение онлайн

И первое, что, по мнению Рузвельта, необходимо «закрасить», было право блокировать законопроекты Верховным судьей Хьюзом и восемью (преимущественно пожилыми) членами Верховного суда США, которые находятся в его подчинении. Президент выждал всего семнадцать дней до того, как предложить свой план «утрамбовки суда» [64] , что означало лишить Верховный суд права его членов или, по крайней мере, значительно урезать его, блокировать законопроекты. Это было очень смело, но привело к грандиозному провалу, и вместо того, чтобы начать второй президентский срок, купаясь в лучах славы, Рузвельт начал его с разочарования.

Самым серьезным поражением в карьере Рузвельта по праву считают его неуклюжую попытку реформировать (кое-кто сказал бы «подчинить себе») Верховный суд США, предпринятую в начале 1937 года. Президент направил в Конгресс послание, в котором утверждал, не без лицемерия, что Верховный суд не способен идти в ногу со временем, а посему для эффективного управления необходимо назначить вспомогательного судью для каждого судьи Верховного суда, достигшего семидесятилетнего возраста. Провал Рузвельта был весьма парадоксален. Во — первых, он потерпел поражение после триумфальной победы на выборах в ноябре. Во — вторых, в ожесточенной борьбе, которая велась на протяжении пяти месяцев, с февраля по июль, он, Рузвельт, опытный политик, допускал одну ошибку за другой. А «допотопный» Верховный суд, с его престарелыми ретроградами — судьями, блестяще держал линию защиты. В результате, при неизбежном содействии Сената, суд «потопил» важную инициативу президента, который совсем недавно был переизбран с невиданным в американской истории перевесом голосов.

К концу 1936 года Верховный суд признал законодательную базу «нового курса» неконституционной в семи из девяти рассматриваемых случаев. Раздражение Рузвельта, подогреваемое недавним успехом на выборах, было вполне объяснимым, но его тактика не выдерживала никакой критики. 3 февраля 1937 года ФДР дал традиционный обед в честь судей Верховного суда в Белом доме, но не сделал и намека о своих замыслах. Два дня спустя он представил свои предложения в Кабинете министров, который послушно принял их, а также лидерам Конгресса. Те оказались менее склонны к сотрудничеству. Вице — президент Гарнер также не выказал восторга. Закон о Суде не пришелся по вкусу и другим политикам, включая председателя Судебной комиссии Палаты представителей, вероятно, наиболее значимого из всех, сенатора Бартона К. Уиллера (штат Монтана), который последние четыре года был одним из наиболее надежных сторонников «нового курса». Уиллер еще больше отдалился после грубой попытки купить его поддержку, предпринятой Томми Коркораном (известного как Томми «Пробка»). В то время Коркоран метеором носился по зданию Конгресса, полный энтузиазма, присущего молодому помощнику президента. Он пообещал Уиллеру возможность влиять на мнение одного — двух новых судей Верховного суда, если тот согласится поддержать инициативу президента. Это было все равно, что предложить Шарлю де Голлю несколько медалей за военные заслуги при условии, что он согласится на гегемонию англосаксов. Нет нужды говорить, что такое предложение Коркорана возымело противоположный эффект. Вся сложность заключалась в том, что наиболее ярыми оппонентами выступили демократы — республиканцы в этой борьбе в счет не шли — которые, по мнению Рузвельта, лишь благодаря ему и были избраны, отчего раздражение и бестактность президента только усиливались.

Оппоненты плана «утрамбовки Верховного суда» не то чтобы не видели существования проблемы. Никто не ожидал, что Рузвельт без сопротивления смирится с разгромом его законодательной инициативы в 1935–36 гг. Скорее выбранный им метод посчитали неудачным и — поразительно для столь опытного политика — лишенным тонкости. Их также возмутил отказ президента принять во внимание мнение Конгресса. В результате ряды реформаторов дрогнули. Оппозиция, напротив, действовала весьма сплоченно. Верховный суд значительно усилил свои позиции. В период с 29 марта по 24 мая 1937 года Верховный суд поддержал Закон о минимальной зарплате в штате Вашингтон, Закон о фермерском кредите и положение о коллективных договорах в Законе о трудовых отношениях на железнодорожном транспорте. И, наконец, судьи Верховного суда закрепили победу, приняв Закон о трудовых отношениях и Закон о социальном обеспечении. Можно предположить, что эта волна «прогрессивистских» решений являла собой скорее политическую тактику, чем суровую правовую логику, поскольку многие из них входили в противоречие с ранее принятыми постановлениями. Тем не менее, это выбило почву из-под ног Рузвельта. Принятие решений сопровождалось массированной контратакой по наиболее слабым позициям президента. Он совершил ошибку, предоставив ложные основания для осуществления своего плана. ФДР заявил, что списки кандидатов в Верховный суд необходимо сократить, и, развивая этот тезис, Рузвельт сказал, что судьи преклонного возраста слишком медлительны и вообще некомпетентны. Такое заявление вряд ли расположило к себе верховного судью, которому было семьдесят пять, и который отличался редкой несговорчивостью, или восьмидесятилетнего Брандейса, старейшего члена Верховного суда, настроенного, в целом, вполне либерально. «Ложное основание» возымело противоположный эффект, когда верховный судья Хьюз при поддержке Брандейса и судьи — консерватора Уиллиса Ван Девантера подали заявление в Судебный комитет Сената о том, что Суд способен держать руку на пульсе всех дел и что расширение Суда приведет к еще большим задержкам в принятии решений.

Восемнадцатого мая Комитет, несмотря на преобладающее число демократов в его составе, проголосовал в соотношении 10 против 8, «зарезав» законопроект. В тот же день Ван Девантер ушел в отставку, таким образом, впервые предоставив Рузвельту возможность выдвинуть кандидатуру в Верховный суд, поскольку во время его первого срока на посту президента все судьи Верховного суда отличались хорошим здоровьем и долголетием и не имели желания покидать свои посты. Ирония в том, что существуют косвенные свидетельства того, что не только Ван Девантер, но и Джордж Сазерленд, судья — консерватор, был бы рад выйти в отставку раньше. Однако предложенный Рузвельтом Закон об экономии, который был принят в 1933 году, сократил прижизненную зарплату отставных судей Верховного суда с 20 тыс. до 10 тыс. долларов. Щедрый законопроект об увеличении пенсий судей Верховного суда, который был бы с легкостью принят, позволил бы президенту достичь всего, чего он хотел, и не привел бы к провалу план по реорганизации Суда. А это был серьезный провал, и уже в мае стало понятно, что он неизбежен. Рузвельт пообещал первую вакансию в Верховном суде Джозефу Т. Робинсону из штата Арканзас, лидеру большинства в Сенате. Робинсон с воодушевлением воспринял данное предложение. (Это было поистине примечательно, поскольку назначение на эту почетную судебную должность было чрезвычайно притягательным для многих вышестоящих политиков, которые были также юристами среднего звена.) Обещание, данное Робинсону, не позволяло Рузвельту назначить на этот пост более подходящую кандидатуру. Но оно обеспечивало Рузвельту поддержку Робинсона в вопросах, связанных с Верховным судом. Такая поддержка в Сенате понадобилась Рузвельту уже в середине июня, когда вице — президент Гарнер, который никогда не одобрял план о расширении Суда, срочно уехал в Техас, возложив на Робинсона все бремя ответственности в Сенате. В течение пяти недель это бремя буквально раздавило Робинсона. Четырнадцатого июля его нашли мертвым на полу в ванной его дома в Вашингтоне.

Все это дело превратилось в некое подобие давнегреческой трагедии. Смерть Робинсона повлекла за собой «смерть» законопроекта, хотя Рузвельту понадобилось еще четыре недели, чтобы признать этот факт. Тем временем все его мысли занимала проблема выбора преемника на роль лидера большинства в Сенате. ФДР видел в этой роли Албена Беркли, штат Кентукки (который позднее станет кандидатом на пост вице — президента в предвыборной кампании Трумэна на неожиданно успешных президентских выборах 1948 года), но не Пэта Гаррисона, штат Миссисипи; в итоге, Беркли одержал победу с перевесом в один голос. Однако осталось много недовольных с обеих сторон. Некоторые сенаторы — Гарнер от штата Техас, Робинсон от Арканзаса, Гаррисон от Миссисипи, Беркли от Кентукки — акцентировали внимание на том, что Палата изобилует южанами и поддержка между штатами Юга особенно сильна, в частности, в стане демократов. И даже на пике своей власти Рузвельт должен был с особой осмотрительностью находить верный путь в этих зыбучих песках, чего ему явно, ко всеобщему удивлению, не удалось добиться в вопросе расширения Суда. Это была эра демократов «Сплоченного Юга», когда демократическое большинство в Конгрессе зависело от сравнительно консервативных южан (по большей части интернационалистов), с которыми президенты имели веские основания держаться весьма осторожно, что и делал ФДР почти весь свой первый срок.

Ирония судьбы заключалась еще и в том, что эта непривычно бесплодная борьба Рузвельта очень скоро оказалась ненужной. На место Ван Девантера он назначил молодого сенатора Хьюго Блэка. Затем, в течение следующих нескольких лет, вакансии в Верховном счуде посыпались как листья в ноябре. В Верховный суд США президенту удалось назначить заместителя министра юстиции Стэнли Рида, профессора Гарвардского университета Феликса Франкфуртера, столь же либерально настроенного профессора Йельского университета Уильяма О. Дугласа, министра юстиции Франка Мерфи, сенатора Джеймса Бирнса от Южной Каролины (который позднее станет Государственным секретарем — не самым лучшим — при президенте Трумэне), и Роберта Джексона (который сменил Мерфи на должности министра юстиции). К 1941 году единственными членами Верховного суда, которых назначил не Рузвельт, были Гарланд Ф. Стоун (либерал) и Оуэн Робертс. Парадоксальный исход злополучного плана касательно Верховного суда закончился тем, что Суд более не был намерен противостоять его предложениям, однако теперь Конгресс стал проявлять нежелание принимать их, уже хотя бы потому, что эти предложения исходили из Белого дома.

Провал законопроекта по реформированию Верховного суда был далеко не единственной неудачей Рузвельта в годы, которые могли бы быть годами неограниченных возможностей и достижений после триумфальной победы на выборах 1936 года. Развитие событий по обе стороны океанов — Тихого и Атлантического — не предвещало ничего хорошего, и сам Рузвельт не мог предложить никаких эффективных решений по предотвращению Второй мировой войны. В сентябре 1935 года Муссолини осуществил нападение на Абиссинию (ныне Эфиопия) и, несмотря на малоэффективные санкции Лиги Наций, быстро оккупировал ее. В марте 1936–го Гитлер направил свои войска в демилитаризованные земли Рейнской области. Таким образом, Версальский мирный договор был, по сути, разорван, но власти Франции и Великобритании колебались до тех пор, пока момент для любого возможного принудительного правоприменения был упущен. В июле того же года военный мятеж против недавно избранного правительства Народного фронта Испании быстро перерос в масштабную гражданскую войну. Затем, лето 1937 года, последнее лето относительного спокойствия в Европе, обозначилось повторным нападением японских войск на Китай, что повлекло за собой серьезные боевые действия и оккупацию Шанхая. В 1938 году Гитлер снова развернул активные действия в Европе, но уже с более опасными последствиями. Австрия попала под контроль Гитлера в марте; надуманные обвинения судетских немцев против Чехословакии в мае спровоцировали крупные беспорядки в ее приграничных областях, причем судетские немцы обратились к германскому руководству с просьбой о помощи. Ситуация обострилась еще больше в сентябре, когда три последовательные встречи — все состоялись на немецкой территории — между Невиллом Чемберленом и Гитлером при участии (на последней встрече) Эдуара Даладье от Франции и Бенито Муссолини от Италии завершились подписанием Мюнхенского соглашения [65] .

Ряд таких переломных событий не оставил Рузвельту шансов вмешаться в ситуацию. Он был настроен резко негативно против фашизма. В частном порядке он высказывался гораздо менее двусмысленно по поводу гражданской войны в Испании, чем Уинстон Черчилль. Более того, ФДР был природным интервенционистом [66] — черта, которую он унаследовал от «дяди Теда». Он верил в благую обязанность Соединенных Штатов следить за порядком во всем мире; это видно на примере активной поддержки, которую Рузвельт оказал Вильсону во время Первой мировой войны. Однако он также был тонким политиком (несмотря на то, что подчас мог совершать грубые ошибки, как в случае с Законом о Верховном суде), с невероятно острым чутьем касательно целесообразности определенных политических шагов. ФДР не одобрял решений, которые шли вразрез с мнением народа, о чем он регулярно заявлял возмущенной Элеоноре Рузвельт, отказываясь поддерживать ее чрезмерно утопические инициативы. И он был убежден, не без основания, что в конце тридцатых годов настроение как народа, так и Конгресса осталось, по сути, изоляционистским. Были и другие, более специфические, сдерживающие факторы. Римско — католическая церковь США решительно приняла сторону генерала Франко в гражданской войне в Испании. Во время президентской кампании 1936 года, которую еще до исхода выборов в массе своей считали рискованной, через четыре месяца после того, как Франко поднял мятеж, Рузвельт полагал, что потеряет значительную часть голосов избирателей — католиков, если поддержит республиканское правительство. Ничто не изменило этого мнения по мере развития испанского конфликта.

В результате целого ряда обстоятельств в период с 1939 по 1938 гг. Рузвельт играл довольно слабую роль на мировой политической арене. Он морализировал, не добиваясь, впрочем, какого-либо заметного эффекта. И две его особо рекламируемые речи, касающиеся внешней политики, скорее приводят в недоумение, чем вдохновляют и убеждают. Первая была произнесена до выборов в 1936 году в образовательном центре Чатоква (штат Нью — Йорк) — традиционном месте для произнесения политических воззваний к народу. Мы уже вспоминали о Чатоква в первой главе в связи со слишком громкими заявлениями ФДР о тяжких испытаниях, которые выпали на его долю во время войны 1917–18 гг. Эта речь была скорее в жанре антивоенного романа 1920–х, чем антинацистским призывом к оружию в стиле Черчилля в 1930–х.

Вторую речь он произнес в Чикаго. Тогда, в октябре 1937 года, ФДР с триумфом проехал через весь город, после чего обратился к собравшимся (по приблизительным оценкам его слушали 75 тысяч человек). В целом, эта речь была сильнее речи в Чатоква. В ней президент признавал ухудшение сложившейся ситуации в мире, осуждал господство террора и международного беззакония, которые серьезно угрожали подорвать основы цивилизованного общества. Вот цитата из речи: «Миролюбивые державы должны предпринять согласованные действия с целью изоляции агрессора». Это прозвучало скорее как призыв к действию, однако, когда Рузвельта попросили разъяснить сказанное на последующей пресс — конференции, он дал ряд туманных ответов. Так что и эта речь тоже весьма расплывчата.