Фронт без окопов
Шрифт:
— Ирочка! — взметнулась с места Лукерья Самсоновна. — Больно? Ушиблась?
Девочка отрицательно покачала головой.
— Горемычная ты моя… Как же называть-то меня будешь? Зови меня — мама. Хорошо?
— Ма-ма, — повторила девочка протяжно.
Лукерья Самсоновна подхватила ее на руки и принялась целовать.
— Вы уж извините меня, — обратилась ко мне Павлова, опуская Иру да пол и вытирая глаза. — Ведь она — единственное, что оставила мне война.
Мы вернулись к прерванному разговору. Но я видел, что Павловой сейчас не до меня, и попрощался с ней…
Прошло пятнадцать лет после этой встречи. По заданию редакции я приехал в село Черновское Кировской области. Ездил по полям, беседовал с механизаторами, льноводами. И вдруг в мимолетном разговоре услышал знакомые названия деревень: Большая Медведовщина, Верхне-Березово. Те самые деревни, которые когда-то называла мне во Львове Лукерья Самсоновна Павлова, рассказывая о себе и погибшем муже-пограничнике. Где она сейчас? Где ее дочь? Как они живут? Спросил председателя колхоза Юрия Гавриловича Лебедева — не знает и не слыхал. Но Лебедев тут же стал звонить во все концы по телефону: в школу, в клуб и еще куда-то.
— Есть Павлова Лиза и дочь у нее Любовь; не эти ли?
— Нет, — отвечаю, — не эти.
И снова звонки. Наконец, выясняется: Лукерья Самсоновна работает уборщицей в Верхне-Березовской школе.
И опять мы сидим с ней и вспоминаем прошлое. Сидим летним вечером у ворот на вынесенных из избы стульях. Теперь ее не надо спрашивать об одном и том же дважды — она рассказывает подробно и все по порядку. Из этого рассказа я узнал, что Ира мало-помалу привыкла к ней, училась в школе, окончила в Черновском десятилетку. Училась она хорошо, но до самого последнего класса труднее всего ей давался русский язык. После учебы вышла замуж за приезжавшего к родным в Черновское шахтера и уехала на Урал.
— Я уж бабушкой стала, — рассмеялась Павлова. — К ним пока не еду, хочу здесь до пенсии доработать.
С Яном Тырдой они вначале переписывались, а потом Ядвига вышла замуж, сам Тырда куда-то из Шувска переехал, и связи оборвались.
Перед прощаньем Павлова, вздохнув, сказала:
— Сохнуть уж я стала, надломила меня война. Горя, которое она принесла, хватит нам на всю жизнь, да еще и детям нашим останется…
В эту, вторую нашу встречу, Лукерья Самсоновна спросила меня, не слыхал ли я чего-нибудь о муже. О Павлове я ничего не знал, но пообещал ей навести справки. Долго и безуспешно писал в разные места, обращался к старым знакомым-пограничникам, к писателю Владимиру Беляеву, интересовавшемуся одно время обороной Перемышля и написавшему книгу «Граница в огне». Но помочь мне никто не мог. Наконец, послал письмо в «Львовскую правду». Газета его напечатала. А через несколько дней я получил письмо из Равы Русской от бывшего пограничника Владимира Алексеевича Пушкарева. Он сообщал, что погранкомендатура, которой командовал капитан Савченко и в состав которой входила застава старшего лейтенанта Павлова, дралась на пограничных рубежах до 28 июня.
«Я служил на заставе старшего лейтенанта Евдокимова. В ночь на 22 июня, — пишет Владимир Алексеевич, — находился с рядовым Клименко в наряде у оврага Грязного. Овраг подходил к реке Сан. В 3 часа 35 минут послышался гул самолетов. Потом появились лодки с немцами.
С первых часов войны гитлеровцы сразу почувствовали, что имеют дело с пограничниками. Они хотели с засученными рукавами пройти через границу, но осеклись. Мы вдвоем уложили из ручного пулемета на реке Сан более двух десятков вражеских солдат.
Совместно с частями укрепрайона мы получили приказ удерживать границу. В ночь на 29 июня нам приказали отойти в направлении Перемышля. Но Перемышль был уже занят. Поэтому пошли на Медыку — Мостиску — Львов — Броды.
Когда мы подходили ко Львову, примерно около местечка Зимине Воды обнаружили вражеский десант в форме внутренних войск НКВД около ста человек, который был нами разгромлен полностью.
Старшего лейтенанта Павлова я знал. Он погиб геройски под Бродами, когда ваши две комендатуры уничтожали немецкий десант. Это было с 29 на 30 июня 1941 года».
Это пока все, что стало известно о начальнике заставы Василии Павлове.
ФРАНТИРЕР КОЗЛОВ
На столе лежала пачка документов, написанных на трех языках: испанском, французском и русском.
— Вас интересуют эти бумаги? Их история? Ну, что ж, попытаюсь рассказать. Только извините — для начала я закурю…
Виктор Иванович смущенно улыбнулся, сунул в рот папиросу и торопливо чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Достал из коробка вторую. Прикурив, затянулся глубоко и с шумом выдохнул сизое облако дыма. И трудно было понять, что это: слишком ли сильная затяжка или скрытый тяжелый вздох, невольно вызванный воспоминаниями о давно пережитых днях.
— Вы знаете, что говорят французские учителя своим ученикам на уроках географии? — неожиданно обратился ко мне Виктор Иванович. — Они говорят, что Франция — это цветущий сад Европы, что Франция — это благословенный рай. Но мне после того рая никакой ад не страшен…
Виктор Иванович вновь зажег спичку и стал прикуривать еще не потухшую папиросу. Его длинные крепкие пальцы чуть заметно дрожали, живые темно-карие глаза, казалось, вглядывались в картины давно минувших лет.
— Осенью сорок третьего года, — продолжал он, — судьба, как говорят в таких случаях, забросила меня на юг Франции, на побережье Средиземного моря. Вы, наверное, видали, как перевозят по железной дороге скот. Так вот, нас привезли туда в таких же наглухо закрытых вагонах. Оборванные, грязные, истощенные от постоянного недоедания и болезней, мы и в самом деле мало, пожалуй, походили на людей. А жизнь любого из нас была для наших охранников дешевле скотской. Чуть что не так — не так ступил, не так повернулся — автомат с плеча, хлоп — и нет человека…
Виктор Иванович задумался.
— Тяжело все это вспоминать, — признался он, вздохнув. — Попали мы в «цветущий сад Европы» за попытку к бегству. Об этом я позднее расскажу. Обстановку на фронтах того времени, надеюсь, вам не надо объяснять, сами знаете. Немцы несли в России большие потери. Чтобы восполнить их, гитлеровское командование перебрасывало на Восточный фронт воинские части с берегов Лионского залива, где они строили оборонительные укрепления. Предполагалось, что именно здесь, на юге Франции, англичане и американцы высадят десанты, чтобы открыть второй фронт. Снятых со строительства укреплений своих солдат гитлеровцы заменяли советскими военнопленными. Нас заставляли рыть траншеи, возводить железобетонные бункеры для огневых точек… Мы, естественно, выполняли только черновую работу, а всем заправляли немецкие военные специалисты.
До этого — и дома, и в армии — мне не раз приходилось брать в руки лом и лопату. Я знал, как с ними обращаться, и знал, что нет ничего тяжелее, чем копать сырую глину. Для этого надо иметь в руках силенку, и она у меня, скажу не хвастаясь, была. Но серый французский известняк — и глине не чета. Он похож на отошедшую после морозов грязь: к лопате льнет, а вглубь не пускает. День-деньской долбишь, долбишь — все руки в кровь собьешь, а сзади только и слышишь: «Шнеллер! Шнеллер!» Это значит: «Быстрее! Быстрее!»
На завтрак и ужин, если их можно так назвать, нам выдавали эрзац-кофе и по кусочку сырого хлеба наполовину с опилками, на обед — жиденький брюквенный суп-баланду. Мы никогда, ни одного дня, не были сытыми. Постоянно испытывали сосущий под ложечкой голод. Ну, и дохли, конечно, в том «раю», словно прихваченные холодом мухи…
Но бывали иногда и светлые дни. Это когда кого-нибудь из нас посылали в Безье: то за цементом, то за проволокой, то за другим чем. Кто попадал в поездку, почти всегда приезжал сытым и товарищам привозил. Простые французы делились с нами последним куском. Как-то раз мне выпало счастье поехать в город. Сопровождал нас, пятерых, один немецкий солдат. Улучив момент, пока он оформлял какие-то бумаги, мы с Иваном Корнеевым заскочили в ближайший магазин. За такие отлучки, между прочим, не очень строго взыскивали. Убежать мы не могли — куда ни ткнись, везде их гарнизоны и патрули. Нас же за версту видать было — мы ходили в каких-то реставрированных обносках военного образца. За каждую отлучку немцы взимали с нас дань — из того, что давали нам французы, отбирали табак, сигареты, вино, если оно доставалось кому-нибудь от щедрых виноградарей. Французского языка ни Корнеев, ни я не знали и ошиблись: магазин оказался ювелирным.
— Вот тебе на! Не туда попали! — разочаровался Иван.
— Да, здесь нам ничего не отломится, — заметил я, окинув взглядом сверкающие браслеты и кольца.
За прилавком стояли двое: худощавый черноватый мужчина и под стать ему симпатичная женщина — черные волосы вот такой пышной шапкой. Оба с любопытством смотрели на нас. В магазине больше никого не было. Корнеев сразу же повернулся и вышел. Следом за ним направился к выходу и я. И вдруг мужской голос остановил меня.
— Вы русский? — услышал я брошенный вдогонку вопрос на моем родном языке.