Чтение онлайн

Над моей стрелковой ячейкой я построил низкую остроконечную крышу из березовых стволов и обложил ее битым кирпичом и землей. От осколков она давала на: дежную защиту. А от прямых попаданий мне требовалось три-четыре наката, чего делать мне было невыгодно, так как меня сюда откомандировали на короткий срок.

На мое несчастье, рядом с моей ячейкой оборудова­ли уборную в соответствии с планом лагеря, разрабо­танного одним из кандидатов в офицеры (штурман-ном).

Штурманном был наш Франц Винер, у него была не только такая фамилия, но и на самом деле его так звали (Винер — (нем.) венец). На гражданке он был успешным экспедитором. Что может быть лучше, чем этому испы­тайному резервисту поручить обустройство автомо­бильного парка, для начала хотя бы штабной роты бата­льона, с ближайшей целью сделать его в дальнейшем батальонным техником. Когда он для этого внезапно сделал большой шаг от штурманна до унтершарфюре-ра, то это произошло вполне по его понятиям. Но от это­го он окончательно свихнулся.

Получив галуны, он стал подсиживать своих товари­щей, прослуживших гораздо больше его, карабкаться наверх и топтать тех, кто внизу, чтобы поскорее сделать еще один шаг вперед по карьерной лестнице. Так как по прошествии некоторого времени он в себя не пришел, мы перешли к делу.

У Винера была одна слабость: он брезговал сидеть с другими в сортире. Поэтому он обычно справлял нужду на рассвете. Что может быть проще, чем по обычаю Первой мировой войны подпилить лаги под полом сор­тира? Прошло немного времени, как появился наш на­дутый суперпруссак в полном обмундировании в мягком блеске своих новых галунов у «жертвенной ямы». Спу­стил штаны, нежно присел на белое бревно, и как раз в момент, когда он уже хотел начать извергать вчерашнее, выпучив глаза и довольно урча, беспомощно выбросил вверх руки и исчез с поверхности.

Однако изменить нам его не удалось. Он еще отпу­стил себе усики, чтобы и под носом походить на своего Верховного главнокомандующего. У нас появился при­лежный техник, но мы потеряли хорошего товарища.

Через пару дней как из ведра полил дождь. Все, что было на колесах, оказалось привязанным к дорогам с покрытием. Через заболоченный лес к нашим позициям не было ни шоссе, ни гати. Боеприпасы и продоволь­ствие, убитых и раненых приходилось тащить по без­донному болоту. Этим болотом отвратительно воняло

повсюду, и оно постоянно засасывало в себя все ему чу­жеродное: танки и машины, которые могли заехать в него, но выбраться уже были неспособны, разорванные тела солдат и трупы лошадей. Запах падали смешивал­ся с сырым запахом леса, пороховых газов, снарядной начинки, всепроникающей гари соломенных крыш — та­ким был сентябрь 1941 г. в Северной России.

Поскольку при такой погоде с моим «Адлером» я остался совершенно без работы, командование назна­чило меня старшим команды носильщиков. Во главе со мной колонна ковыляла по лесу. Хотя мы давно прото­рили тропинку, нам все время приходилось проявлять осторожность, чтобы не сойти с нее и не оказаться у хо­рошо замаскированных позиций противника. Так мы и прыгали с одного корня дерева на другой, по возмож­ности стараясь не наступать на обманчивый ковер мха в заболоченном лесу. Местами едва различимая тропа терялась в стоячей воде. Это были те места, куда ста­линские оргбны швырнули свой грозный груз.

У «мертвого русского», оставшегося непогребенным погибшего солдата, мы всегда останавливались, чтобы передохнуть. Это было как раз на полдороги. Труп ивана давно уже был ориентиром в бесконечном лесу и совер­шенно нам не мешал. Три раза мы пытались заложить его мхом, так как запах его разлагающегося тела в непо­средственной близости от тропы стал совершенно не­выносимым. И три раза артиллерийские орудия Крас­ной Армии снова выбрасывали его из грязи. Время ли­чинок и червей прошло, и безжизненное тело целыми днями лежало, медленно разлагаясь, на тропе. Тысячи раз через него переступали сапоги, прежде чем оно окончательно не разложилось на солнце и не провали­лось само в себя.

Сегодня мы опять в старом составе, а вчера среди нас был батальонный врач, гауптштурмфюрер. От гаупт­штурмфюрера Кнёхляйна я получил приказ доставить его на командный пункт для вручения Железного креста 1-го класса. Врач прихорошился, для торжественного случая надел лучшую форму и начищенные сапоги, при­готовившись идти с нами. Хочу сказать наперед, что мы заранее договорились так протащить его через болото, чтобы полностью испортить ему праздник награждения. Мы без предупреждения заставляли его прыгать на об­манчивые кочки, плававшие в бурой болотной жиже над старыми воронками от бомб и снарядов. Он погружался в них до глубины орденских планок, а мы с ухмылкой смотрели, как он при каждом завывании снаряда плю­хался в болотную жижу. Нам этот человек не нравился. Со своим швабским диалектом, вечно бледным испи­тым лицом, он действовал на нас как чуждый элемент. Было общеизвестно, что в критической обстановке на его помощь можно было не рассчитывать, особенно тог­да, когда он думал, что его жизнь находится в опасно­сти. За него должны были подставляться другие, чтобы за их решительность и храбрость он символично полу­чил награду за храбрость. Настроение солдат соответ­ствовало этим обстоятельствам. Наши люди после не­выносимых мучений и демонстрации неслыханной и ставшей уже само собой разумеющейся храбрости от­правлялись безо всяких Железных крестов в могилу, а этот хлыщ через пару дней в блеске своей награды бу­дет фланировать по Курфюрстендамм.

Когда мы, нагруженные тяжелыми канистрами и ящи­ками с боеприпасами, пришли на командный пункт ба­тальона, нас уже с нетерпением ждали с пустыми котел­ками и флягами. Через час появился наш доктор при полном параде и полагающимся по случаю запахом шампанского, с явным ожиданием поздравлений, удив­ления и восхищения. Поскольку никто и не подумал их выражать, это подействовало на него несколько отрез­вляюще. Мы освободились от тяжелого груза боеприпа­сов и продовольствия, а вместо него собрали пустые пулеметные ленты, чтобы дать работу обозникам с их зарядными машинками. Я собрал письма товарищей со всего батальона. Они отправятся кратчайшим путем на родину авиапочтой. Один способный ходить тяжело ра­ненный пойдет с нами в полевой госпиталь, а трех по­гибших придется донести на импровизированных но­силках до разрастающегося кладбища у главного пере­вязочного пункта. Вчера убили одного, а завтра, может быть, их не будет вообще, а так — кто его знает.

На самом деле мы уже замыслили произвести над доктором повторный обряд крещения. Но проделать та­кую шутку в присутствии сопровождаемых нами убитых показалось нам фривольным. Однако нашу роль приня­ли на себя сталинские оргбны, дождь и болото.

Если мы думали, что обратная дорога с пустыми ка­нистрами и термосами для еды будет легче, то мы же­стоко обманывались. Две пары человек несли убитых, уже освобожденных нами от тяжеленных сапог и привя­занных ремнями от противогазных коробок к примитив­ным носилкам. Нам постоянно приходилось отмахи­ваться от роя мух, гнездившихся на их ранах. Еще шесть человек несли канистры, термосы, ящики с пустыми пу­леметными лентами и «отдыхали», потому что через четверть часа наступала их очередь нести убитых. Я шел во главе с автоматом, обеспечивая охранение. В каче­стве груза я нес сломанный пулемет и пытался оказать носильщикам помощь тем, что отыскивал в окружающей трясине кочки понадежнее. Однако предотвратить не­однократное падение носилок с убитыми в наполненные водой воронки не удалось, потому что носильщики те­ряли равновесие на краю воронок и на время исчезали в бурой жиже. Единственным, нагруженным Железным крестом 1 -го класса, оставался доктор.

Снова отправились в Горшковичи: осенний дождь, начинающийся в этих краях уже в августе, на некоторое время прекратился, и чувствительные к дорожным усло­виям обозы смогли переместиться в примитивные дома окрестных деревень. Там, где это было возможно, глав­ная линия обороны была отведена из заболоченного леса, потому что наладить там бесперебойное снабже­ние частей было невозможно. При этом были заняты все высоты, обеспечивавшие круговой обзор, все населен­ные пункты в этом районе и соединяющие их дороги.

Теперь мы ночевали в тех хатах, которые летом счи­тали непригодными для постоя. Наши первые землянки, построенные без опыта и надлежащего руководства, для житья оказались совершенно неприспособленны­ми. После первых сильных дождей мы должны были по­кидать их бегом, чтобы не утонуть.

Теперь я квартировал вместе с длинным Клееманом, водителем Кнёхляйна, настоящим берлинцем, и орди­нарцем командира в одной бедной и грязной хате с ее хозяевами-крестьянами. Пол был загажен и много лет не мылся. Покрытый шелухой семечек подсолнечника, он был похож на часть огородной земли. Под столом и скамейками, хрюкая, бегал маленький поросенок, каж­дый раз распугивая кур. На столе стоял только что нау­чившийся ходить годовалый ребенок без штанов, сверху замотанный в грязные тряпки. Поросенок и ребенок пи­сали, куры — гадили: животные — на пол, а человече­ское дитя — на грязный стол, попадая при этом в карто­фельное пюре, приготовленное к обеду. «Приятного ап­петита!» — вырвалось у меня. Однако Виггерль Вольварт из Юденбурга в Штайермарке заметил:

— Ну, мы же тоже несколько дней пили кофе и варили суп из воды, взятой из пруда, в котором утонул целый эскадрон казаков со своими жеребцами.

Гауптштурмфюрер Кнёхляйн, новый офицер для по­ручений и получивший должность батальонного адъю­танта мой доктор Грютте расположились в каменном доме неподалеку. Самый большой и важнейший ком­форт у них состоял в колодце, расположенном рядом с домом, и в отличной изразцовой печи, отапливавшей четыре комнаты. Когда-то этот дом принадлежал поме­щику, а наш — его слугам. Мы повесили одеяла и отго­родились им от русских, поросенка и кур переселили в хлев.