Чтение онлайн

На складе боеприпасов вермахта никакой охраны. Быстро выясняю: есть все виды боеприпасов для пехот­ного вооружения, включая снаряды для «танковых мо­лоточков» и легких пехотных орудий. Ящики с патрона­ми для карабинов в обоймах, «лимонки» и (какая пре­лесть!) снаряженные пулеметные ленты! Гранаты на длинных ручках я отставляю в сторону: они занимают слишком много места. Мимо меня проезжает штурмо­вое орудие. Его командир спрашивает меня, где нахо­дится мой батальон. За ним едет взвод мотоциклистов. Я прошу их взять с собой как можно больше боеприпа­сов. После этого я выезжаю вперед. Полностью нагру­женный, я еду не быстрее штурмового орудия. Еще до ската высоты, которую иван полностью просматривает, нас уже ждали и показали, куда ехать. Подносчики бое­припасов быстро расхватали мой смертоносный груз. Меня обругали дырявой задницей за то, что я не привез минометных мин. Ладно, зато есть чем стрелять пуле­метчикам.

Быстро формируются ударные группы. На место вы­битых офицеров встают умелые унтерфюреры. И они идут снова на врага. Он тоже уже устал и заплатил хоро­шую кровавую цену за свои успехи. От моего участия отказались. Я должен был снова ехать обратно с сидя­чими ранеными и снова получил приказ привезти бое­припасы.

Подъехали санитарные автомобили и стали забирать тяжело раненных. Наконец-то! Они уже несколько часов лежат на сырой земле, потому что носилки использова­ли для отправки в тыл неспособных передвигаться.

Со штурмовым орудием во главе, охраняемым со­провождающей пехотой, наш последний резерв обру­шился на удивленного противника и к вечеру отбросил его на исходные позиции. Его огромные людские поте­ри оказались напрасными. Начиная с раннего утра ска­шивалась одна наступающая волна за другой, до тех пор, пока не кончились боеприпасы, включая скрытые

«запасы на черный день» каждого пулеметчика, каждого командира взвода, каждого ротного. Сквозь их позиции прорвались, но они продолжали держаться, пока не по­гибли, заколотые гранеными штыками красноармейцев и забитые прикладами их винтовок, погребенные под кучами мертвых советских солдат, имевших семикрат­ное превосходство.

Это был первый день боев за Лужино, незначитель­ный населенный пункт, ставший краеугольным камнем обороны этого участка фронта. В последующие дни и ночи натиск противника не ослаблялся. С первых часов наступление его семи дивизий поддерживалось танко­вой и кавалерийской дивизией. Неприятным сюрпри­зом для нас были большие количества его новых танков Т-34. Этот танк был способен быстро передвигаться и по труднопроходимой местности, имел надежное бро­нирование и мощную пушку. Он представлял собой большую опасность для наших окопавшихся стрелков и пулеметчиков. Те, кто не становился жертвой осколоч­ных снарядов и пулемета, наматывался на гусеницы. Наша никуда не годная 37-мм противотанковая пушка была бессильна против мощного бронирования. Она еще что-то могла сделать против американского танка «Генерал Ли», представлявшего собой хорошую цель с его трехэтажной высотой и плохой проходимостью, если сама до этого не становилась жертвой двух его пу­шек и 12-мм пулемета.

Наша оборона становилась все более уязвимой, рас­стояние между окопами стрелков и пулеметчиков все больше. Если 25 сентября еще удалось снова захватить Лужино, то уже через короткое время противник обру­шился на нас со всей мощью, проводя массированные атаки с большим количеством танков. Снова разыгра­лась та же горькая игра, что и в предыдущий день. Про­тивник прорывался густыми, следующими из леса у Лу­жино одна за другой цепями, подгоняемыми комис­сарами, стрелявшими из пистолетов. Снова та же мясорубка, что и в предыдущий день. Наши тяжелые пу­леметы накрывали цепи уже на большой дальности и скашивали их в буквальном смысле этого слова. Оборо­няющиеся знали, что это такое: наши враги «жгли» волну за волной. Своих павших атакующие русские использо­вали как укрытие и как упор для стрельбы, и атаковали дальше, пока сами не становились укрытиями и упора­ми. Такое использование людей представить себе было невозможно. В наших рядах крики «Санитар!» и «Патро­ны!» становились все чаще. Т-34 стреляли по каждому, появившемуся на открытой местности, не давая эвакуи­ровать раненых и поднести боеприпасы. Наш новый ба­тальонный врач доктор Бутцаль на самой передовой ухаживал за тяжело раненными, пока при благоприят­ной возможности (когда враг залегал под заградитель­ным огнем нашей артиллерии или когда он допускал вы­нужденную передышку) их не относили в тыл.

Тщетно наша 37-мм противотанковая пушка пыта­лась отбиться от нового Т-34. Снаряд за снарядом по­сылал наш отчаянно воюющий орудийный расчет, пока его не давили гусеницы. Только новые 50-мм противо­танковые пушки, которых было недостаточно и которые находились на вооружении истребительно-противо-танкового батальона дивизии, могли еще справиться с тяжелым советским танком. Еще вчера, когда началось наступление, наводчик штурманн Кристен из 15 танков в ближнем бою подбил семь и предотвратил прорыв. Сегодня утром снова десять Т-34 попытались провести за собой сопровождающую пехоту и прорвать немецкий фронт обороны. Под свинцовым градом вражеского стрелкового оружия погиб весь расчет, штурманн Кри­стен был тяжело ранен, оптический прицел разбит. Кри­стен открыл затвор, навел пушку по каналу ствола на танк и снова подбил семь колоссов, некоторых почти в упор. Он вынудил остальные танки отступить, и атака противника захлебнулась.

Фриц Кристен, простой солдат с ефрейторской на­шивкой на рукаве, остался со своим расчетом один, ког­да соседний пулемет расстрелял все боеприпасы и вы­нужден был отойти. «Противотанковая пушка из Дубров­ки» вошла в историю. Кристен стал первым кавалером Рыцарского креста в солдатском чине в войсках СС.

Бои продолжались до 29 сентября. Оборона и кон­тратаки следовали друг за другом. Когда через шесть дней противник истощил свои силы и его атаки прекра­тились, на поле боя остались тысячи убитых. С насту­плением темноты мы еще выносили раненых, которых удавалось приметить. Огромное количество истекло кровью, оставшись без помощи. Никто не обращал вни­мания на их крики и стоны, заглушаемые разрывами снарядов, когда целыми днями приходилось отражать атаки сильного и беспощадного врага.

В последующие дни мы постоянно беспокоили силь­но ослабевшего противника своими разведывательны­ми и ударными группами, пытались выяснить начерта­ние переднего края его обороны, вытаскивали своих убитых из зоны досягаемости его огня. В Горшковичах, Красее и других населенных пунктах производили мас­совые захоронения. На кладбища поступали все новые и новые павшие. На поле боя дождь смывал с них насы­панную землю, постепенно показывались сапоги, голо­вы или руки, указывая на то, что здесь лежит павший.

Сегодня я отвез своего профессора ботаники в Горш-ковичи. У соседней избы саперы готовили одно из мно­гочисленных вспомогательных кладбищ, потому что там земля была мягкой. Там уже рядами стояли наши похо­ронные значки из березовых бревнышек. Пока я ждал унтерштурмфюрера Грютте, помогал саперам в их пе­чальной работе. Некоторые из моих молодых товари­щей были изуродованы до неузнаваемости разрывами снарядов, на других смертельные раны были совершен­но скрыты камуфляжной расцветкой курток. Все их лица были серыми, серыми были отдельно лежащие части их тел, серой была форма, серыми запачканные сапоги, если они не были сорваны с ног.

Последний мертвый был совершенно неузнаваем. Его светлые волосы были черными от запекшейся кро­ви. Половины лица, плеча и руки не было. Мы заботливо заворачивали погибших, как если бы они были еще живы, в плащ-палатки, прежде чем опустить их в могилу. Потом быстро закапывали, чтобы побыстрее закончить эту неприятную работу. Один сапер сунул мне в руки за­готовленный намогильный знак. Он был для одного из 12-й роты. Я воткнул его в мягкую землю. И только стоя перед готовой могилой, я прочитал надпись на таблич­ке: Зигфрид Папенфус, 12-я рота 3 пп д.СС «МГ», 25.9.1941.

Я только что закопал нашего товарища и друга. 1 ав­густа погиб Бфифф. Наша «французская» компания раз­валилась. Кто следующий? Я? Мик? Три месяца продол­жается кампания в России. Численность дивизии сокра­тилась вдвое. Каждый убитый товарищ оставляет за собой выжившим пустоту, которую уже нельзя воспол­нить. Пусть роты «по списку» пополняют за счет вновь прибывших подкреплений, или из одной роты делают одну, но потеря остается для тех, кто выжил, невоспол­нимой. Остается память о товарище, так же, как о по­гибшем члене семьи. Нарастает страх о собственной безвестной смерти, не выраженный, ограниченный, но явный.