Чтение онлайн

После четырех суток непрерывных поездок меня на пару часов для сна подменил Клееман, водитель коман­дира.

Ночью меня разбудил батальонный адъютант обер-штурмфюрер Грютте, мой профессор ботаники:

— Крафт, немедленно подготовьте автомобиль. Вы поедете с командиром. Его «Мерседес» вышел из строя. В семь часов быть готовым к выезду. Русские прорва­лись севернее нас и в полосе 123-й дивизии и уже на­ходятся в 60 километрах позади нас. Наш район оборо­ны принимает вермахт. Мы отправляемся в Ульяново или что-то вроде того. Игры в пожарную команду, как и раньше.

Такие новости сорвали с мест не только меня, но и всех, кто ночевал в землянке. Самые ужасные прокля­тия, какие только могли исторгнуть солдаты, полетели в воздух. Легкораненые должны были идти пешком по мо­розу в тыл, пока их где-нибудь не примут. «Легко ранен­ным» считался всякий, кто еще мог идти, даже если у него не было рук. А мы должны были идти куда-то мар­шем, чтобы предотвратить распространение прорыва противника и создать новую линию фронта. Проклятие, и это все при морозе минус сорок!

Обстановка была достаточно отвратительной: между озером Ильмень и верховьями Волги десять обескров­ленных немецких дивизий должны были противостоять шести армиям противника. Далеко выдававшаяся на северо-восток дуга фронта железно оборонялась на­шей дивизией. Но южнее, по промерзшему на два метра озеру Селигер и на северо-западе, через озеро Иль­мень, берег которого с осени обороняли лишь немногие опорные пункты, хлынул поток наступающей Красной Армии на лыжах, танках, аэросанях.

Пока я возился с машиной, разогревая воду и масло, офицеры в легких шинелях, пытаясь согреться, прыгали вокруг меня. Теплая одежда была только у командира, получившего посылку от родных из Мюнхена.

Тем временем прибыла часть вермахта, сменившая нас на позициях, которые теперь были заняты плот­нее — хороший знак, вселявший надежду.

Пока я заводил машину, замерзшие офицеры отпра­вились пешком на сборный пункт батальона. Из осталь­ных подразделений докладывали, что тоже пока не мо­гут завести машины. Первые подразделения собира­лись передо мной на дороге и отправлялись пешком в Баляевщину.

Из нашей землянки я забрал свои скромные пожит­ки, погрелся чуть-чуть напоследок у плиты, забрал с со­бой вещи доктора и Ваннера, сложил их в багажный ящик.

Русские начали атаковать, а мотор все не запускал­ся. Противник уже занял наши прежние позиции у Ка­менной Горы и открыл огонь из танковых пушек по на­шему Михальцово, находившемуся выше.

Мимо меня в панике бежали солдаты с криками: «Тан­ки, танки!»

Наконец мне удалось завести машину, и, несмотря на неразбериху на дорогах, к вечеру 13 января мне уда­лось снова присоединиться к моему батальону.

Наш новый район обороны находился теперь в ма­ленькой, но важной деревушке южнее озера Ильмень и западнее реки Ловать. Я встал на постой в одной из бед­ных крестьянских хат, а машину поставил в пристроен­ный к ней хлев. Нашему батальону здесь удалось отбро­сить прорвавшегося противника и занять позиции вдоль дороги. «Больше ничего не случилось». Лишь наши по­гибшие лежали в пустом хлеву, дожидаясь, когда земля в погожий солнечный день сможет принять их. Они ле­жали кучей, так, как их сложили. Шинели серого полево­го цвета замерзли и стали как камень. А мертвые лежа­ли так, как умерли: один с широко раскинутыми руками, другой скрючившись так, как он был ранен в своем око­пе, а потом замерз. Запачканный кровью голый живот сверкал в темноте. Сапог, из которого торчало голое ко­лено и кусок бедра, лежал сверху. Может быть, в день погребения разберутся, кому он принадлежал, а может, это было всё, что осталось от солдата. Вчера еще они длинной колонной проходили мимо меня, пока я в Ми­хальцово безнадежно пытался завести замерзший мо­тор и ехать с ними. А они отпускали в мой адрес едкие шутки. Один еще заносчиво бросил мне лимонку: «Лови! Пригодится вместо шпор!» Молодой парень лежал у са­мой деревянной стены, через щели которой ветер гнал снежную пыль, покрывшую ему волосы, брови и ресни­цы, придав ему вид Деда Мороза.

18 января 1942 года, мороз подбирается к 50 граду­сам. Эта русская зима беспощадна. Пулеметы теперь стоят не на позициях, а в иглу. И из-за сильного мороза их выносят только тогда, когда противник действитель­но атакует, то есть тогда, когда иваны в своих белых маскхалатах уже стоят у дверей.

Все наше внимание приковано к автоматическому оружию. Если оно откажет, то при девятикратном чис­ленном превосходстве противника дело наше будет безнадежно, и нас порежут как скотину. Часовых меня­ем каждые полчаса. Лишь столько времени человек мо­жет выдержать в нашем негодном обмундировании на таком морозе. Если есть возможность достать вторую шинель, то мы носим две. Снимаем их с убитых товари­щей, пока они еще теплые. Но трупы на морозе кочене­ют так быстро, что не всегда удается раздобыть эту спа­сительную одежду. Многие преодолели себя и носили ватные куртки и валенки, снятые с убитых красноармей­цев. Носить прекрасные русские меховые шапки, защи­щающие уши, было запрещено. А поверх ватной куртки надо было обязательно носить немецкую шинель.

Теперь, когда заметало дороги, я возил боеприпасы на санях, впрягая в них худую старую лошадку. Таким транспортом теперь обзавелась почти каждая рота.

20 января потеплело. Было всего 30 градусов моро­за. Это обстоятельство использовали для того, чтобы вывезти на трофейном грузовике убитых в тыл, где са­перы оттаяли и с помощью взрывчатки отрыли братскую могилу, в которой и погребли окоченевшие трупы.

Последовали три ночи, когда мороз опускался до ми­нус шестидесяти градусов. Термометр находился на ар­тиллерийской позиции неподалеку от нас. Когда на ба­тарее как-то открыли заградительный огонь, снаряд разорвался в стволе первого выстрелившего орудия, при этом погиб почти весь расчет. Из-за этого было ре­шено во время сильных морозов отказаться от артилле­рийской поддержки.

Противник перерезал все наши коммуникации. Его лучшие вооруженные силы от озера Ильмень прошли по долине реки Ловать с целью объединиться со своими войсками, воюющими по ту сторону Ловати, и замкнуть котел под Демянском. Русские атаковали и перемалы­вали нас со всех сторон.

В первую ночь февраля мы осторожно отошли с до­роги Старая Русса — Холм и перешли в находившиеся на западном берегу Ловати Черенщицы. Этот марш мы проделали по снежной пустыне с большим трудом, за­брав с собой всех раненых и автомобили. Нам пришлось обходить населенные пункты и тащить машины мимо них буквально на себе, пока не удавалось снова выйти на проезжую дорогу. На последнем участке пути нам пришлось пробиваться к защитникам Черенщиц, кото­рые нас дружески приветствовали. Теперь мы соедини­лись с главными силами, находившимися в котле, и смогли передать раненых на главный перевязочный пункт.

8 февраля русские далеко позади нас перерезали дорогу, которую удавалось до сих пор оборонять. Это была последняя связь с внешним миром. Котел оказал­ся закрытым.

Мы стояли в 80 километрах впереди главной линии фронта, словно волнолом, о который бились в семь-девять раз превосходящие нас силы противника. Про­должалась в буквальном смысле слова убийственная зима. Дивизии больше не было. Ее остатки получили гордое название «боевые группы». Включая тыловые ча­сти и подразделения, в «котле» с 300-километровым фронтом оказалось почти 100 тысяч человек. Прежние роты к началу образования котла, несмотря на имевши­еся возможности снабжения после сражения под Луж­но, насчитывали лишь половину от положенной числен­ности.

Продовольствия стало еще меньше, хотя повара пу­стили в дело свои «черные» запасы, сделанные за счет погибших. С самолетов сбрасывали продовольствие. Но ветер часто относил их к русским позициям. И нао­борот, русские самолеты сбрасывали нам русские про­дукты: хлеб, воблу, сухую колбасу.

В моем маленьком карманном календаре сохрани­лась запись: 2 февраля. «Выход из Ульяново (правиль­но: Еваново) на Черенщицы». 6 февраля написано про­сто: «Бой под Кулаково».

Сплошной линии фронта больше не существовало. Отдельные боевые группы обороняли свои опорные пункты вокруг деревень. Как-то раз, отвозя раненых в тыл, во время пурги я заблудился и заехал к русским. Мне встретился их обоз, я выехал на их позиции, но по­махал рукой их артиллеристам, и меня приняли за свое­го. Потом развернулся и по следам своего же автомоби­ля вернулся назад к своим.

Наш суточный паек состоял теперь из 400 граммов хлеба, столовой ложки мармелада, искусственного меда или сыра в тюбиках, 25 граммов масла или марга­рина. Голод преследовал нас днем и ночью. На таком холоде голодный паек становится еще чувствительнее. Несмотря на такое количество еды, находились некото­рые, способные разделить ее на три «приема пищи». Я к ним не относился. Лучше один раз поесть посытнее, пусть даже потом голодать целый день. Мы охотились на все — кошек, собак, сорок, ворон, зайцев. Мы воева­ли, голодали и замерзали, но ни разу не было случая во­ровства продовольствия у других. Помощь и вера в то­варища — это основа успеха наших войск.