Чтение онлайн

На входе в землянку пришлось делать вторую дверь. Холод стоял ужасный: минус 45 градусов! Тепло из зем­лянки выходить было не должно, потому что там разме­щались раненые и обмороженные. Приходилось выхо­дить на мороз в поисках дров в развалинах деревни, а потом пилить их — хорошая возможность согреться в летнем обмундировании. Так, постепенно, Михальцово и Каменная Гора исчезали в печах нашего батальона.

Дни нового года отличались необыкновенной красо­той искрящегося снега, которую можно наблюдать толь­ко на бескрайних просторах России.

У ивана что-то происходило. Кое-где на фронте было неспокойно. Попытки нащупать слабое место в нашей обороне, шум моторов, доносившийся из глубокого тыла по ночам при благоприятном ветре, появление все новых батарей противника и показания захваченных разведчиками пленных заставляли нас быть настороже.

Ваннер как раз оперировал русского военнопленно­го, извлекая из его спины пулю из пистолета-пулемета, вошедшую в грудь. Раненый сидел на табурете посреди землянки, за ним сидел Ваннер и делал скальпелем кре­стообразный разрез в том месте, где пуля угадывалась по маленькому бугорку. При этом он разговаривал на чешском языке с тяжело раненным, чтобы отвлечь его и что-нибудь узнать о противнике. Уже вскоре наш сани­тар взял пинцет и вытащил пулю из спины. Русский, даже не поморщившийся во время всей этой операции, сам рассказал нам о своих боевых буднях. Он сильно го­лодал, все транспортные средства были задействованы

командованием под перевозку боеприпасов, а им гово­рили, что пропитание они вскоре захватят у врага. Такой важный для нас ответ на вопрос «Когда?» был ему неиз­вестен.

Прошла первая половина морозного января. В два часа ночи, сменившись с поста, я брел в землянку. На фронте было почти по-мирному тихо. Я пришел в зем­лянку, снял шинель и шлем, отогревшиеся в «подарке с родины» вши сразу же впились в тело. И тут мне пришло в голову, что надо снять аккумулятор с машины. Черт возьми! Может же она до рассвета остаться на месте! Меня ждал куль соломы и теплые одеяла. Однако я все же вылез из-под них и вышел на мороз. С сознанием вы­полненного долга всегда спится легче.

Когда я подошел к машине, то все вокруг озарилось красным светом. Казалось, что крики доносятся из-под земли. Густой дым и языки пламени вырывались из зем­лянки по соседству. Я разбудил доктора и Ваннера и бросился туда, откуда доносились крики и вырывалось пламя. Я остановился перед лазом в землянку, из кото­рого шел вонючий дым и вырывались языки пламени, как из ада. Залить их не было возможности — воды не было. Сквозь них не мог бы прорваться ни один человек. Но я все же попытался. Пыхнувший мне в лицо жар опа­лил брови и волосы. Крепкая рука схватила меня за во­рот шинели и вытащила из дыма. Ваннер накричал на меня и обозвал дураком. На следующее утро, когда бун­кер выгорел, но еще дымил, мы вытащили оттуда во­семь скрюченных обугленных трупов и разложили их на снегу.

Толстые искусно связанные соломенные маты, при­дававшие этой землянке особый комфорт, и одна упав­шая свеча отправили всех ее жильцов в ад. Разбужен­ные огнем, в густом дыму никто из них не смог найти выхода. Все они задохнулись и сгорели.

За завтраком мы молчали. Запах горелого мяса, гари и крики товарищей не оставляли нас. К тому же я упре­кал себя: выйди я на пару минут раньше к машине, я, мо­жет быть еще смог бы им помочь.

И еще одно: ни миномет, ни артиллерия иванов не сделали ни единого выстрела, хотя Михальцово хорошо просматривается русскими артиллерийскими наблюда­телями, и они не могли не заметить пожара в землянке. Это было необычным для них и не предвещало для нас ничего хорошего.

КОТЕЛ ПОД ДЕМЯНСКОМ

Разрывы артиллерийских сна­рядов вырвали нас из сна. Это был не беспокоящий огонь, который вскоре пр»екращался. Это началась мас­сированная артиллерийская подготовка к давно ожи­давшемуся наступлению противника.

Мы соскочили с нар и приготовились. Снаружи об­рушились еще стоявшие руины Михальцово, и в них за­горелось то, что еще могло гореть. 172-мм снаряд уда­рил поблизости, угрожая вырвать нашу «крепость» из земли. Выструганная из толстых досок внутренняя дверь влетела в землянку, пропуская за собой клубы пыли и порохового дыма. С потолка через треснувшие балки посыпалась земля.

Ваннер начал выбрасывать за дверной проем нале­тевшие куски мерзлой земли, а я по почти заваливше­муся ходу полез наверх, чтобы посмотреть, что с моим автомобилем. Остатки двух кирпичных стен, между ко­торыми я ставил машину, во вспышках разрывов пока­зались мне еще целыми.

С большим трудом мы подняли тяжелую дверь и на­весили ее на временные петли. Доктор Бутцаль развел посильнее огонь, чтобы вскипятить побольше воды и нагреть выстуженную землянку. Когда сверху рвались снаряды, из всех щелей печи вырывались густые струи

дыма, выталкиваемые ударной волной, бившей через трубу. Когда прямое попадание русского миномета тряхнуло блиндаж и просыпало порцию земли через балки потолка как раз в котелок Ваннера, он пробормо­тал только: «Милости просим!»

Под тремя накатами бревен мы себя чувствовали за­щищенными. Разнести их могли только снаряды тяже­лых 172-мм русских гаубиц, да еще тяжелые минометы, разрывы мин которых оставляли в мерзлом грунте во­ронки, в которых мог бы поместиться маленький домик.

При свете дня огонь стрелкового оружия тоже стал нарастать. Противник перешел в наступление! Снова «спокойные» деньки остались позади. Эти первые часы 8 января 1942 года стали началом борьбы не на жизнь, а на смерть в невиданных до сих пор условиях.

С того происшествия в ночном лесу под Уторгошью мы знали, что попавшего в плен солдата СС не ждет ни­чего хорошего. В лучшем случае — после обычных до­просов — пуля в затылок у следующего штаба. Другие варианты тоже заканчивались только одним, правда, набор жестокостей у них был различным.

Жестокость не происходила только из менталитета противника — она была еще и продуктом пропаганды, представлявшей солдата с черепом на фуражке беспо­щадным убийцей детей, насильником беззащитных женщин. Несколько дней назад советский самолет раз­бросал листовки с фотографией солдат из «Лейбштан-дарте», маршировавших по Ростову с грудными детьми, насаженными на примкнутые штыки карабинов. И поэ­тому действовал лозунг: «Никакого прощения солдатам с рунами на каске, даже раненым!» Для наших товари­щей из вермахта был, по крайней мере, хоть какой-то огонек надежды на выживание в плену. Хотя и их ране­ных тоже добивали.

Такой была наша дрянная война, которую мы вели на Востоке и о которой мы еще пели с юмором висельни­ков: «...лет через сто все пройдет!»

Когда я приходил в нашу землянку, меня все чаще от­правляли с ранеными в Крассею на главный перевязоч­ный пункт. С 8 января от задач не было отбоя — раненых в тыл, боеприпасы на передовую. Моя машина была как дуршлаг от пробоин. Мощь огневой подготовки против­ника через пару дней ослабла. Она уступила место крат­ковременным огневым налетам. Противник с большим численным превосходством атаковал наши позиции. Боеприпасов снова не хватало. Необходимое количе­ство на передовую доставить не удавалось. Артилле­рийский огонь противника достал до складов боеприпа­сов и продовольствия в глубоком тылу, и они сгорели. Холод стоял убийственный. Первое время раненых мож­но было укрыть в уцелевших избах, но противник систе­матически своим огнем уничтожал все строения, чтобы выгнать нас всех на мороз.