Чтение онлайн

Телеграммы, естественно, назавтра не было, а из газет я знал, что команда играла не так чтобы плохо, но и не так чтобы хорошо, — очка три привезут с выезда, а дома доберут свое.

Вот так, то мучаясь своим неопределенным будущим, то радуясь иллюзорным телеграммам и голам, я приходил почти каждый день на скамейки у Казанского собора и бездушно наблюдал за протекающей жизнью.

Как-то в один из дней напротив села девушка и, не обращая на меня внимания, стала лист за листом поглощать какую-то книгу. Поначалу я лишь бегло оглядел ее. Лицо мне показалось простоватым — крупное, с полноватыми губами. Зато ноги… Длинные, с аккуратной щиколоткой и кожей, излучавшей тонкий телесный свет. Высокий каблук подчеркивал их стройность и молодую упругую силу. Ноги балерины или гимнастки… Я рассматривал их, любуясь, с тихой профессиональной завистью.

Кажется, девушка заметила, что я изучаю ее. Коротко взглянув на меня и, возможно, оценив для себя что-то, она поднялась, и я с неприятным для себя удивлением обнаружил, что она высока. Высока по-хорошему, ибо ей это шло. Голову она несла, чуть склонив, будто стесняясь своего роста, и волосы, спадавшие прямо и вольно, закрывали ее лицо.

Я всегда боялся красивых женщин, большого роста, потому что они мне нравились. А боялся потому, что в любой момент при столкновении с ними я мог бы оказаться уязвленным — мой средний рост в те годы казался мне едва ли не самым ужасным в моей судьбе…

Девушка уходила, а я думал о том , что будь она пониже, я пошел бы за нею, мы познакомились бы и тогда… Впрочем, дальше мысль не шла. Дальше был тупик, упиравшийся в неопределенность моего положения.

Назавтра я опять был на том же месте. Но теперь я уже не столько фантазировал на футбольные темы, сколько ждал.

И дождался. Она пришла в то же время, что и вчера. И читала, кажется, ту же самую книгу. Мне показалось, даже, что страницы были те самые, вчерашние… Мои наблюдения за девушкой длились дня три и, наконец, ко мне пришло убеждение: она знает, что я наблюдаю за нею. И не уходит демонстративно, чтобы никогда больше не прийти. Более того — приходит на то же место и в то же время, как будто мы уславливались о том.

В конце недели мне стало казаться, будто в чем-то она уже играет на меня — то неожиданно посмотрит в упор сквозь нескончаемое мельтешение прохожих, то отложит книгу в сторону и, словно демонстрируя профиль, подолгу смотрит туда, где золотым огнем исходил купол Спаса-на-Крови.

Подойти к ней, когда она вставала и уходила, я не решался. Вдруг она тайными нитями связана не со мной, а с кем-то другим, далеким, и я не более чем уличный эпизод в ее жизни.

Трудно сказать, сколько продолжались бы мои тайные терзания, если бы… Впрочем, все по порядку.

Как-то я пришел раньше обычного, место возле меня на скамейке оставалось свободным, и я, полуразвалившись, лениво размышлял о том, как вернется команда, как усталые ребята, измотанные дорогой, будут с трудом ломать себя, и тогда я, отдохнувший, полный нерастраченных сил…

— Не занято?

Я вздрогнул, словно меня пронзило током: передо мной стояла Она.

— Пожалуйста, — почти испуганно ответил я.

Она села и сразу же, словно вопрос был заготовлен давно, спросила:

— Вы фарцовщик?

— Почему вы так решили? — не столько грубо, сколько удивленно ответил я вопросом на вопрос.

— Одеты во все фирменное и ничего не делаете целыми днями…

— Да, но вы…

— Я на сессии и, как говорится, грызу…

— А где вы учитесь? — смелея спросил я.

— В политехническом.

— Значит, не ошибся, решив, что вы студентка, — соврал я.

— Да, именно.

Легкость, с которой завязывался разговор, ошеломила меня. В голове уже бродили идеи свободного молодого мужчины, у которого водились деньги, — такси, ресторан и т.д. «Ах, как примитивно!» — скажет она, и все разлетится в пух и прах…

— Так вы не ответили на мой вопрос, — она смотрела прямо и остро.

— Если вы с целью что-то перекупить у меня, то вы ошиблись. Я не фарцовщик. Я просто люблю красиво одеваться.

— Извините.

Она покраснела и, встав, быстро пошла в сторону Александровского сада. И тут я понял, что обидел ее. Я забыл об обиде, которую только что причинила мне она, и бросился за нею. Я догнал ее почти у самых ворот сада. Словно почувствовав мое приближение, она резко обернулась, и мы оказались лицом к лицу. «Не такие уж они и высокие, эти длинные», — со злой иронией подумал я, хотя, выражаясь спортивным языком, полголовы я ей проигрывал явно.

— Так кто кого обидел? — Первой спросила она.

— Я, — поспешно ответил я.

— Уважаю мужчин, которые берут на себя вину, — она смотрела без тени улыбки, — но обидела все-таки я.

— Бросьте, ерунда. Я действительно похож на фарцовщика, да еще на бича, и вообще, черт знает на кого, потому что человек, лишенный своего главного занятия, может быть похожим на кого угодно.

Выпалив на одном дыхании эту тираду, я понял, что сказал слишком много, и огорченно умолк.

— Неужели все так серьезно?

Мы стояли у клумбы, и я подсознательно забирался на бордюр.

— Ну, как посмотреть…

— Так чего же вас лишили и за что обрекли на такие муки?

У нее были питерские глаза — синие, с сероватым оттенком. И в них стоял неподдельный интерес. Интерес ко мне.

— Мне стыдно признаться, но я остался без команды… Дело в том, что команда улетела без меня. Игры легкие, но… — И тут меня прорвало, я заговорил искренне, заводясь от слова к слову: — Видно, стал не нужен. Так всегда: пока играешь — ты король, чуть сломался — все забывают…

— Так вы игрок?

— Игрок — слишком высоко. Обыкновенный футболист.

— И за кого же играете?

Я назвал команду.

— Ого, не такой уж и обыкновенный.

— Нет, обыкновенный, самый обыкновенный, — горячась, заспорил я. — Стоит чуть подломаться, и уже без тебя могут лететь хоть на край света, а вместо тебя ставить кого угодно. Эти легкие игры… К черту! Надоело!

Кажется, я выплеснул все, что так долго, все эти дни вынужденного одиночества, копилось во мне.

— О, вы самолюбивы! — Она смотрела удивленно. — Это у вас чисто футбольное?

— Не знаю, — я постепенно приходил в себя, — я не самолюбив.

— Тогда — честолюбивы.

— Когда остаешься не у дела…

— …Тогда начинаешь разглядывать девушек, сидящих напротив, — она улыбнулась. — Так? Она повернулась, стала уходить…

Я смотрел ей вслед и думал о том, что у нее была фигура манекенщицы, но не профессиональной, вылощенной, выхолощенной, выстуженной, выученной ходить, сидеть, — это была порода, которой, наверное, все шло… Я догнал ее, спросил, конечно же, по-идиотски: