Чтение онлайн

В 5:30 Королев и Яздовский стремительно ворвались в затемненную комнату космонавтов и включили свет:

— В чем дело, ребята? Лежачая забастовка?

Гагарин и Титов изобразили пробуждение от глубокого и безмятежного сна.

— Как спалось? — спросили врачи.

— Как учили, — осторожно ответил Гагарин. Королев ушел осматривать ракету, но после того, как

Гагарин и Титов умылись и побрились, он позавтракал с ними, отведав изысканные яства из туб: космонавты потребляли калории и витамины, представленные в необычайно аппетитной форме темно-коричневой пасты. Даже из жестко отцензурированного рассказа Гагарина об этом дне, изложенного в «Дороге в космос», очевидна крайняя усталость Королева:

Из здания, располагавшегося через дорогу, прибыли врачи, чтобы провести финальный осмотр космонавтов. С собой они принесли еще кое-что из своих любимых игрушек — набор круглых датчиков, приклеивающихся к телу. Полуголые Титов и Гагарин терпеливо стояли и ждали, пока датчики прикрепят к их туловищам. Евгений Карпов, директор Звездного городка, вручил каждому по букету цветов, чтобы их подбодрить. Ему передала их Клавдия Акимовна, пожилая женщина, обычно жившая в этом домике. Сейчас он не мог ее сюда впустить, и, вероятно, это было к лучшему — вдруг она поведает трогательную историю о своем сыне, который был летчиком, как и Юрий, но погиб во время войны. Этот грустный рассказ был бы сейчас некстати. Карпов ласково попросил ее уйти и отнес цветы в комнату космонавтов. В тот великий день ему хотелось сказать что-нибудь торжественное и значительное, но он не мог придумать ничего подходящего. «Вместо советов, напутствий я только, как и другие, шутил, рассказывал веселые историйки и небылицы… За столом, во время завтрака, мы выдавливали из туб космическую пищу и делали вид, что она удивительно вкусная»10.

После завтрака, когда медики покончили со своими датчиками и клеем, космонавтов отвезли в главный сборочный ангар. Огромный зал, где размещался «Восток», был пуст. Ракета и капсула уже находились на стартовой площадке, однако в закрытом боковом помещении оставались небольшие, но важные компоненты снаряжения, которые еще предстояло подготовить: скафандры.

До сих пор с Титовым и Гагариным обращались совершенно одинаково. Теперь же, в ярко-белом сиянии раздевалки, они почувствовали кое-какие изменения. Титов первым получил свое белье с подкладкой, первым влез в компенсирующий костюм, первым облачился в ярко-оранжевый внешний комбинезон. К тому времени, как он уже полностью оделся, Гагарин еще не был готов. Титов знал, что радоваться по этому поводу не стоит. Техники одели его первым, а Гагарина вторым, чтобы Первый космонавт провел меньше времени в жарком скафандре, перед тем как попасть на стартовую площадку. По пути к пусковой башне их скафандры охлаждали с помощью встроенных вентиляторов, подключенных к автобусу. Титову следовало быть готовым — на случай, если что-нибудь произойдет. Возможно, в скафандре ему было чуть теплее, чем Юрию, но готовность он должен был сохранять такую же, как Гагарин. В тот момент Титов уже понял: то, что его одели первым, почти наверняка означает, что он останется вторым.

Гагарину же приходилось справляться с собственными неожиданными открытиями. В своем официальном отчете о полете «Дорога в космос» он пишет: «Люди, надевавшие на меня скафандр, стали протягивать листки бумаги, кто-то подал служебное удостоверение — каждый просил оставить на память автограф. Я не мог отказать и несколько раз расписался». Евгений Карпов до последнего мгновения следил за Гагариным. Он отметил некоторое беспокойство, которое испытывал Первый космонавт по поводу этих автографов. «Впервые после прибытия на Байконур он оказался в замешательстве, не в состоянии, как обычно, мгновенно отвечать людям. Он спросил: „А это правда нужно?“ Я сказал ему: „Привыкай, Юра. После полета придется миллион раз так подписываться“». Гагарин провел много месяцев за техническими и физическими тренировками, и у него было мало времени, чтобы подумать о том, что произойдет, когда он вернется на Землю из космоса. Теперь же, едва ли не в самый последний момент перед стартом, он ощутил слабое предчувствие того колоссального социального бремени, которое ляжет на его плечи.

Облаченные в самые достославные рыцарские доспехи XX века, Гагарин и Титов занимают свои места в автобусе: пара очень похожих космонавтов, почти ровесники, оба на пике физической формы, оба прошли изнурительные медицинские испытания и методичные тренировки. Их космические скафандры и шлемы идентичны. Сегодня может полететь любой из них, но судьба выберет Гагарина. Когда автобус остановился у подножия пусковой башни, Титов искренне пожелал ему удачи. Оператор Владимир Соколов вспоминал эту сцену в своем дневнике:

Титов остался в автобусе, равнодушно глядя в окно на бетонированный бункер управления. На «ежи». Так все их называли: пучки зазубренных брусьев, под нелепейшими углами торчавших из крыши. По расчетам, если неудачно запущенная ракета упадет на верхнюю часть бункера и взорвется, «ежи» успеют сломать ее до того, как она врежется в саму крышу. Основную взрывную волну удастся отвести, и сидящие в бункере, возможно, выживут, чтобы произвести запуск в другой день. В «ежах» было больше смысла, чем в этом сидении внутри автобуса — в качестве гагаринского «запасного». Титов помнит свои тогдашние мысли с мучительной ясностью. «Мы долго тренировались вместе. Оба мы были пилоты истребителей, так что понимали друг друга. Он — командир полета, а я — его дублер, на всякий случай. Но мы оба знали, что никакого „случая“ произойти не должно. Что может произойти на такой поздней стадии? Что он, схватит простуду по пути от автобуса к пусковой башне? Сломает ногу? Чушь, чушь. Нам не следовало выходить к стартовой площадке вместе. Один из нас должен был уйти».

Но Титов признаётся, что у него в голове крутилась неотвязная дразнящая мысль: «Скорее всего, ничего не произойдет, а вдруг? Нет, сейчас ничего не случится, но что, если?..» Владимир Яздовский, один из руководителей предстартовой подготовки, вспоминает ощутимое напряжение Титова, сидевшего в автобусе: «Конечно, он надеялся, что, когда Гагарин поднимется в капсулу, у него в скафандре обнаружится трещинка или еще что-нибудь, и Номер Два тут же станет главным, но Гагарин вошел в лифт пусковой башни очень осторожно, поднялся в капсулу и уселся в кабину, и, когда он отрапортовал мне, что нормально пристегнут, я приказал Титову снять скафандр. Он ответил мне резко, он явно волновался, но потом успокоился и больше не проявлял своих чувств».

У основания пусковой башни собрались Королев, академик Келдыш и другие важные лица, чтобы поприветствовать Гагарина и пожелать ему счастливого полета. «Ну, пора отправляться. Я уже побывал в шаре, посмотрел, каково там», — сказал Королев. Он вытащил из кармана маленький металлический шестиугольник, копию мемориального знака, отправленного на Луну автоматическим зондом «Луна» в 1959 году [10] . При жесткой посадке он был намеренно разрушен, чтобы десяток таких же значков разлетелись во все стороны. «Возможно, когда-нибудь вы сможете подобрать оригинал, Юрий Алексеевич», — произнес Королев12.

В своем дневнике Каманин сухо отмечает:

Потом Королев зашагал к бункеру и вскоре исчез под «ежами». Гагарин поднялся наверх, а Титов остался внизу.

Гагарин добрался до верхушки стартовой башни на лифте, и техники придерживали его за плечи, пока он перекидывал ноги через край люка «Востока» и, извиваясь, устраивался в катапультном кресле. Когда он уселся, Олег Ивановский и заслуженный летчик-испытатель Марк Галлай просунулись в кабину как можно дальше и подтянули свисавшие концы креплений, чтобы прочнее привязать его к креслу. Затем они подключили шланги скафандра к системе жизнеобеспечения «Востока». Теперь Гагарин стал частью своего корабля — точнее, частью системы катапультирования. В цилиндрической нижней половине его кресла имелась пара сопел твердотопливных ракет, а кроме того, там находилась автономная система подачи кислорода на случай, если на орбите шар даст течь или Гагарину придется выбрасываться из корабля где-то между Землей и настоящим космосом, возможно, на высоте десять-пятнадцать километров: воздух там еще есть, но он слишком холодный и разреженный, чтобы им можно было дышать.

Внизу, в бункере, Королев и его техники с удовлетворением наблюдали, как на экранах, отражавших состояние системы жизнеобеспечения, мерцают всё новые и новые сигналы — по мере того, как подключают шланги. Система подачи кислорода работала нормально, и утечек в скафандре, судя по всему, не было. В это время у подножия пусковой башни Титов, нервничавший в автобусе, получал последние на сегодня указания, лишавшие его последних надежд первым полететь в космос.

А тем временем Ивановский постучал кулаком по шлему Гагарина (это означало «до свидания»), но его волновала еще одна деталь — шифр для клавиатуры. «Я чувствовал, что это неправильно — отправлять Юру в космос, не давая ему никакой реальной возможности управлять собственным аппаратом, — вспоминал он. — Что бы там ни говорили психологи, он все-таки был настоящим военным летчиком». Понятно же, что главная цель всей его подготовки — позволить ему выкарабкаться из смертельных опасностей, подстерегавших его в этом ненадежном агрегате, мчащемся с колоссальной скоростью. Ивановский помнил свою обиду за Гагарина. «Доктора не могли судить о том, повредится ли он в уме при перегрузках, они-то сами никогда не летали». Предполагается, что если в автоматических системах ориентирования «Востока» возникнут неполадки, то Гагарину конечно же придется самому взяться за тумблеры и решать проблему по-своему, ведь считалось же, что он должен сам выводить свой МиГ из штопора, не спрашивая разрешения медицинской комиссии. «Восток» — необычная машина, но все-таки тоже летательный аппарат. Самое худшее, что с ним может случиться, — взрыв на старте, или взрыв в полете, или взрыв при посадке. Все эти опасности Ивановский именует «неприятностями». «Всегда существует вероятность, что с летательным аппаратом какого угодно типа произойдут неприятности», — говорил он. Единственное новшество заключалось в том, что «Восток» мог не сделать ни того, ни другого, ни третьего, а просто спокойно вертеться по своей орбите, и, если тормозные ракеты откажутся работать, Гагарин начнет медленно задыхаться, без всякой надежды на спасение, без всякой возможности выбраться из кабины, спуститься на парашюте и совершить мягкую посадку на землю. Тогда «Восток» станет для него вечной гробницей… Ивановский подытоживал риск, заложенный в саму природу жизни космонавта: «Не исключено, что его работа, особые знания и мастерство потребуют от него гибели».

Ивановский беспокоился обо всех худших вариантах, хотя признавал, что в то время никто из его коллег открыто не говорил об этом, и меньше всего — сами космонавты. О своем решении, которое он принял на пусковой башне, о своем маленьком бунте, он говорит так: «Откуда мне знать, почему я так поступил? Видимо, я просто ненадолго изменил дисциплине». А поступил он вот как: в последний раз перед запуском просунулся в люк, жестом показав Гагарину, чтобы тот поднял забрало шлема — так они смогут поговорить без помощи рации. Радиопереговоры не бывают тайными, а эту беседу, конечно, никто не должен был слышать. Ивановский собирался открыть Великий Секрет — три цифры, которые Гагарину придется набрать на пульте из шести клавиш, чтобы включить ручное управление кораблем.