Чтение онлайн

— Да, и мы вас выгоним! — рявкнул на него Королев. — Прекратить улыбки! Чему вы там улыбаетесь, Юрий Алексеевич?

Королев изучающе смотрел на парня, следя за его реакцией: вероятно, Главный Конструктор намеренно пытался разрушить то настроение, которое перед этим создал у себя в кабинете. Гагарин постарался изобразить на лице серьезность, но при этом вовсе не испугался. Он сохранил полнейшее спокойствие, а Королев, по всей видимости, как раз и добивался такого отклика. Ивановский знал это по собственному опыту: всего несколько недель назад Королев в ярости уволил его. Он часто устраивал такие внезапные увольнения, а на другое утро восстанавливал человека в должности. Так он выпускал пар. В тот раз он орал на весь сборочный цех: «Ты больше у меня не работаешь! Запишу тебе выговор в личное дело». Ивановский прокричал в ответ: «Это невозможно, вы меня только что уволили! Я у вас и так больше не работаю». Королев снова начал кричать на него, но скоро инцидент забылся. Главный Конструктор восхищался людьми, которые способны были устоять перед ним, которые играли в открытую и не скрывали серьезных проблем лишь для того, чтобы сохранить за собой место. После этого случая у Королева сложились очень доверительные отношения с Ивановским. А теперь этот самоуверенный мальчишка из Смоленской области…

Вдруг Королев предложил космонавтам поближе познакомиться с одним из «Востоков» — моделью, которую использовали при наземных испытаниях, но на которой стоял почти полный набор оборудования для настоящего космического полета, в том числе катапультное кресло и приборные панели. Алексей Леонов вспоминает, как Королев велел им разуться (чтобы не нарушать чистоту корабля), подняться по лесенке и залезть в открытый люк шара. Без малейших колебаний Гагарин выступил вперед. «Разрешите, Сергей Павлович?» Он скинул ботинки и вскарабкался наверх.

Что касается эпизода с ботинками, то один из членов первого отряда космонавтов, Валерий Быковский, утверждает, что Гагарина вовсе не просили их снять. Собственно, пилоту не обязательно стаскивать обувь перед тем, как он усядется в кабину нового МиГа, так зачем же делать это сейчас? «Так вот разуваются, входя в дом, в русских деревнях», — подумалось Быковскому7. С этой минуты он был уверен, что первым в космосе станет именно Гагарин.

А Гагарин не обращал внимания на товарищей: его полностью захватила кабина космического аппарата. Внутри она была выстлана легкой резиновой пеной коричневатого цвета. Эта подкладка скрывала подлинное нутро корабля — бесконечную сеть труб и системы распределения электроэнергии. Лишь через несколько недель космонавтам предстояло познакомиться с этими тайнами, сейчас окутанными для них мраком неизвестности. Пока же Гагарин, проведя беглый осмотр, мог увидеть лишь то, что больше всего бросалось в глаза. Вероятно, он обнаружил, что отсек гораздо менее загроможден, чем кабина его МиГа. Циферблатов и приборов здесь оказалось явно меньше. Основную часть пространства занимало катапультное кресло, на котором он сейчас развалился. Оно казалось успокаивающе-знакомым, только здесь он лежал на спине, а не сидел выпрямившись, как в самолете. На стене, прямо напротив лица, располагался простенький пульт с немногочисленными тумблерами, несколькими индикаторами, хронометром и маленьким глобусом Земли. Неискушенному человеку он мог показаться просто детской обучающей игрушкой, но в последующие месяцы Гагарин и его коллеги узнали о спрятанных внутри корабля гироскопах и акселерометрах, передающих данные на этот шарик, благодаря чему тот вращался в точном соответствии с положением «Востока» на орбите, говоря пилоту, в каком месте над Землей находится корабль. Другие индикаторы на приборной панели отсчитывали число витков вокруг планеты и показывали внутренние параметры: температуру, давление, содержание углекислого газа и кислорода, уровни радиации. Космонавтам предстояло узнать, что не все из этих устройств предназначены непосредственно для них самих. Им следовало с заданными интервалами снимать показания приборов и по радиоканалу сообщать результаты всевозможных замеров на Землю, где уже другие решат, что означают эти показания и как распорядиться кораблем.

Слева Гагарин, вероятно, увидел еще одну небольшую панель, на которой имелось четыре ряда тумблеров. По словам Леонова, он поиграл ими и сразу понял, что сумеет дотянуться до них лишь правой рукой. «Естественное» расположение кресла, свойственное кабине самолета, здесь не применялось, хотя его опущенная правая рука удобно легла на маленький рычаг, который для каждого пилота «Востока» служил, по сути, ближайшим аналогом рычага управления истребителем. Справа, повыше, располагался радиоприемник, совмещенный с радиопередатчиком. Оставалось лишь еще одно устройство — ящик для продуктов. До него было легко дотянуться и правой, и левой рукой.

Внизу, под ногами, чуть впереди, Гагарин мог увидеть круглый иллюминатор с мелкими калибровочными делениями-рисками — «Взор», оптическое устройство для ориентации корабля в пространстве, состоящее из линз и зеркал. При наблюдении через «Взор» кривизна земного горизонта казалась сильно увеличенной. Когда «Восток» находился под определенным углом по отношению к Земле, пилот мог наблюдать по всему внешнему краю «Взора» сверкающее кольцо горизонта — признак того, что аппарат занял правильное положение для возврата в атмосферу (с поджигом реактивного двигателя). Устройство чем-то походило на кривое зеркало из парка аттракционов: изобретательные инженеры за неимением лучшего оборудования сделали из него прецизионный инструмент космической навигации.

Убранство кабины этого опытного образца «Востока» все же несколько отличалось от того, что Гагарин увидит, отправившись в полет на реальном космическом аппарате. Со временем он встретится с новым оборудованием — например с докучной телекамерой, наставленной ему прямо в лицо, или с яркой лампой, бьющей прямо в глаза, чтобы врачи могли фиксировать выражение его лица. На левой же панели расположится клавиатура с цифрами — два ряда по три цифры в каждом, всего шесть. Ее назначение не сразу стало понятно — как ему, так и кому-либо из его товарищей, забиравшихся в кабину после него.

Через несколько минут его позвали наружу. В кабину стали по очереди залезать другие космонавты, а Королев с Ивановским, просунувшись в люк, показывали им элементы управления.

Потом, выходя из сборочного цеха, космонавты оживленно обсуждали «Восток», гадая, кто первым на нем полетит. Алексей Леонов вспоминал, как приобнял Гагарина и заметил: «Сегодня для тебя очень важный день. По-моему, выбор пал на тебя». Некоторые члены отряда поддакнули. Гагарин успел произвести впечатление, впервые поднявшись на борт космического корабля.

А между тем Валя начинала понимать, какие тяготы приходится переносить жене космонавта. В 1978 году она рассказывала журналисту Ярославу Голованову: «Юра приходил домой поздно, часто уезжал в командировки. О своих делах он не очень-то распространялся, а если я проявляла женское любопытство, отшучивался… Наверное, он просто не имел права рассказывать о ней (о работе) в семье…» Она признавалась: «Временами мне казалось, что служебные дела в Звездном всё больше и больше отнимают у меня Юрия. Я старалась делать вид, что не замечаю этого. И все же странная тревога порою овладевала мной…»8

Однажды во второй половине 1960 года Гагарин привел домой нескольких своих приятелей-космонавтов, и Валя, вернувшись из больницы в Звездном городке, где она работала, услышала, как они шепчутся: «Теперь уже скоро… Пойдет, наверное, Юра. А может, Гера или кто другой…»

Когда Королев с коллегами привезли в СССР из Германии трофейные «Фау-2», для их запуска был построен небольшой полигон в 180 километрах к востоку от Волгограда (Сталинграда), близ городка Капустин Яр. В январе 1957 года началась работа на гораздо более крупной базе в Плесецке, на Северном полярном круге: трансполярные маршруты представляли собой кратчайший с баллистической точки зрения путь к Северной Америке. Плесецк стал основной базой советских межконтинентальных баллистических ракет, хотя «брешь в ракетной обороне США», о которой Джон Кеннеди с таким успехом вещал во время своей избирательной кампании 1960 года, в общем-то оказалась мифом. Кеннеди нарисовал устрашающую картину несметного количества советских ракет, нацеленных на США, и настаивал на разработке методов адекватного противодействия. Но в то время в Плесецке могли одновременно располагаться не больше четырех королёвских Р-7, и вряд ли их сумели бы запустить в одну и ту же секунду. В любом случае ракетный баланс тогда был в пользу Америки.

Самый знаменитый советский космодром построили как можно ближе к экватору, чтобы вращение Земли с запада на восток давало тяжелым ракетам при взлете дополнительную энергию. 31 мая 1955 года главный инженер Владимир Бармин вместе со своими сотрудниками подцепил лопатой первый ком земли в одном из самых заброшенных уголков планеты — в бескрайней, совершенно плоской, голой степи посреди Казахстана. Новый комплекс выстроили вокруг старого поселка Тюратам, который казахи-кочевники назвали по месту погребения Тюры, любимого сына Чингисхана. По другой версии, название переводится как «Могила стрелы», что сочли неподходящим для космодрома, с которого будут запускать ракеты. Советские власти отвергли старый топоним и нарекли это место «Байконур»: городок с таким названием находился в 370 километрах к северо-востоку от будущего космодрома. Эта уловка призвана была запутать западные разведки, чтобы они не смогли установить точное месторасположение базы, но те узнали правду, как только с Байконура после двух неудач была 3 августа 1957 года успешно запущена первая испытательная межконтинентальная Р-7: ее засекли радарные станции в Турции. Рядом с ракетной базой заложили город Ленинск, где планировалось поселить сто тысяч советских специалистов и тридцать тысяч солдат охраны.

С октября по март все здесь занесено толстым слоем снега, часто случаются бураны. Лишь в апреле эти края становятся более или менее пригодными для жизни: снег тает, и на две-три недели степь покрывается пышным цветочным ковром. А когда цветы увядают и испаряются последние капли воды из жалких лужиц, начинают плодиться комары. В течение долгого лета почва приобретает твердость камня, жара безжалостна, песчаные бури постоянно угрожают и людям, и механизмам.

Инженеров, работавших над строительством комплекса в 1955 году, на первый взгляд можно было принять за политзаключенных. Они жили в палатках, где страдали то от мороза, то от зноя и духоты, к тому же у них было весьма неподходящее оборудование: начинать работу пришлось лопатами и заступами. Первой задачей стала прокладка железнодорожной ветки, состоявшей из трех участков и отходившей от железной дороги Москва — Ташкент (которая, в свою очередь, была проложена по древнему караванному пути). НАС А снабжало свой флоридский космодром с помощью нескончаемого потока грузовых самолетов, барж, вертолетов и шестнадцатиколесных тягачей, кативших по гладким автострадам, а Советы отправились в космос на поезде. Лишь когда завершилась прокладка путей, ведущих в глубь степи, на Байконур смогли доставить современную строительную технику1.