Чтение онлайн

За два года строители соорудили аэропорт, гигантский ангар, где ракеты можно было собирать и тестировать под крышей, бункеры для наблюдения и управления, а также опорную платформу и защитные траншеи для возведения первой стартовой башни. 250-метровая платформа, установленная на бетонных колоннах высотой и размером с многоэтажный дом, нависала над укрепленным склоном старой шахты словно гигантский балкон. Ракеты устанавливали на фермах-опорах, причем сопла их двигателей были направлены вертикально вниз, в квадратное отверстие в платформе, чтобы в первые моменты после поджига раскаленные продукты сгорания, выстреливая через отверстие, попадали на склон и не наносили вреда самой стартовой площадке.

Вскоре появились и другие стартовые площадки, и в следующие десять лет самые разнообразные сооружения раскинулись по степи на сотни квадратных километров. До 1973 года ни один иностранец не видел Байконура — разве что как смутную мешанину треугольничков, непонятных линий и теней на разведывательной аэрофотосъемке, которую с большим риском проводили шпионские самолеты, базировавшиеся в Турции. 1 мая 1960 года произошел один из самых больших конфузов в истории американской воздушной разведки: над Уралом сбили самолет U-2. Его задачей было пролететь над Байконуром и сфотографировать стартовые площадки. Пилота Гэри Пауэрса захватили в плен, и он, к великой радости Хрущева, предстал перед судом в Москве. Тогдашний президент США Дуайт Эйзенхауэр, которому оставалось пребывать у власти всего несколько месяцев, тщетно пытался протестовать, заявляя о неспровоцированном нападении на «американский метеорологический аппарат, летевший с базы в Турции», который «по недосмотру сбился с курса»2. Эйзенхауэр тут же запретил дальнейшие полеты самолетов U-2 над советской территорией.

В результате этой унизительной истории родилась одна из самых дорогостоящих, секретных и технологически сложных космических программ — американский проект по разработке спутников-шпионов. Руководили им главным образом ЦРУ и Министерство обороны. Эти проекты прозвали «черными», потому что о них мало что знали, хотя их бюджет едва ли не превосходил средства, отпущенные для НАСА на более «видимые» проекты исследования космоса3.

Первые байконурские стартовые площадки для Р-7 — больше ни для кого не секрет. Они действуют и по сей день.

На металлических пусковых башнях краской нарисованы звезды, обозначающие число запусков: каждая звезда соответствует пятидесяти стартам. Одна из башен украшена шестью звездами… Отсюда отправилась первая в мире пилотируемая космическая экспедиция. Сегодня с космодрома взлетают корабли «Союз», доставляющие космонавтов на борт станции «Мир».

Современное байконурское «досье запусков» выглядит безупречно, однако первые годы существования комплекса омрачены неудачами. В частности, шесть месяцев, предшествовавших первому пилотируемому полету «Востока», вместили в себя массу чрезвычайно обескураживающих событий. 10 октября 1960 года королёвский зонд «Марс-1» поднялся на жалкие 120 километров, а потом свалился на землю, точно подмокшая петарда. Базовые блоки двигателя Р-7 включились как планировалось, но верхняя межпланетная ступень, разработанная слишком поспешно, не сумела вытолкнуть аппарат за пределы действия земного притяжения. Спустя четыре дня точно так же упал и второй зонд. В то время Хрущев находился на сессии ООН. Ему не терпелось похвалиться проектом «Марс», но сделать это не удалось. Срочная шифрованная телеграмма из Москвы очень расстроила советского лидера.

В середине октября на Байконуре уже возвышалась новая опытная модель для запуска — Р-16, одна из военных машин Михаила Янгеля, призванная заменить королёвскую Р-7, которая оказалась чересчур своенравной для космических исследований, не говоря уж о том, чтобы служить стратегической ракетой. Если Советский Союз хотел когда-нибудь создать действительно надежную движущую силу для своих МКБР, ему следовало найти ракету, которую можно быстрее подготовить к запуску. Р-7 была сравнительно неплоха, однако на ее заправку и предстартовую подготовку уходило не меньше пяти часов. Проблемой стал жидкий кислород — очень эффективное топливо, сгоравшее внутри двигателя, но его нельзя было заготавливать задолго до полета: уже через несколько часов оно нагревалось и из жидкости превращалось в газ. Давление в баках доходило до критической точки, и содержимое могло взорваться, поэтому скапливавшийся газ следовало отводить, замещая его свежими порциями высокоохлажденной жидкости. Чем дольше Р-7 стояла на площадке, тем больше это прожорливое создание нуждалось в новой пище. Ракету Р-16 разработали с целью существенно снизить время предстартовой подготовки, в полном соответствии с потребностью частей быстрого реагирования. Новинку можно было заправить и при необходимости выдерживать несколько дней или даже недель без потери окислителя, так как Янгель отказался от высокоохлажденного жидкого кислорода и керосина, предпочтя им азотную кислоту и гидразин. Эти химикаты долгое время хранятся в ракете при нормальном давлении и температуре без необходимости вентиляции и без риска утечки. Р-16 нужно было поставить на постоянное дежурство в стартовой шахте, откуда она могла нанести удар по американцам практически сразу же после того, как будет отдана такая команда. Единственным затруднением оказалось то, что эти «топлива долговременного хранения» на самом деле хранились плохо. Они обладали колоссальной коррозионностью и поэтому делали как раз то, чего не должны были делать: совершали утечки.

Октябрьские неудачи с зондами «Марс» охладили пыл Хрущева, но он по-прежнему был полон решимости поразить своих зарубежных коллег на сессии ООН и в своих публичных выступлениях сосредоточился на военном превосходстве СССР. «Мы делаем ракеты, как сосиски на конвейере!» — гордо восклицал он. Вернувшись в Москву, он потребовал, чтобы маршал Митрофан Неделин, главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения, подготовил какую-нибудь зримую демонстрацию советской военной мощи. Хрущев больше не хотел мокрых петард. Неделин тут же полетел на Байконур, чтобы 23 октября лично проконтролировать первый запуск янгелевской Р-16.

С наступлением часа «Ч» из основания ракеты начала сочиться азотная кислота. Как поступает начальник космодрома, если полностью заправленная ракета дает течь? Он осторожно сливает топливо и прокачивает через баки негорючий газ азот, чтобы избавиться от остаточных паров. На следующий день он посылает одного-двух механиков посмелее, в тяжелых пожарных костюмах, чтобы они «почистили» ракету для последующего спуска и проверки. А Неделин тут же отправил на площадку десятки людей из наземной службы, чтобы те, если возможно, подтянули какие-нибудь вентили, устранили утечку и побыстрее подняли Р-16 в небо. Указания Неделина были настолько безумными, что сотрудники космодрома пришли в растерянность: они попросту не знали, как их выполнить. В бункере запуска следовало бы остановить программу на всех автоматических системах управления и отключить их, чтобы они больше не подавали ракете сигналов поджига двигателей. Неделин приказал, чтобы программы поджига пересмотрели и отложили, но не отменили. Каким-то образом на верхнюю (вторую) ступень Р-16 была подана неверная команда. Произошел запуск двигателя, и огненная струя тут же прожгла верхушку следующей (первой) ступени, которая и взорвалась, мгновенно уничтожив всех, кто находился рядом, у пусковой башни. Верхнюю ступень уже ничто не поддерживало, и она обрушилась на землю, извергая топливо и пламя. Новенькие гудронированные площадки и подъездные пути вокруг башни расплавились от жара, а потом вспыхнули. Сотрудники наземных служб кинулись врассыпную, спасая жизнь, но оказались в ловушке, попав в вязкий расплавленный гудрон, горевший вокруг. Пламя распространилось на километры, волна огня сметала все на своем пути. Погибло более 190 человек, в том числе и Неделин, восседавший на стуле у пусковой башни, — его поглотила стена пылающих химикатов4.

Тридцать лет на Западе почти ничего об этом не знали, хотя из многочисленных разведдонесений было очевидно: что-то пошло не так. В частности, американский спутник-шпион «Дискаверер» накануне фотографировал Байконур, и в ЦРУ с интересом отметили подготовку новой ракеты. 24 октября «Дискаверер» снова пролетел над этим местом по своей заранее намеченной орбите, но не зафиксировал ни пусковой башни, ни ракеты, лишь огромное черное облако дыма, портящее пейзаж. Ракета взорвалась, ну и что? Американские ракеты тоже время от времени взрывались. Видимо, просто выпал неудачный денек. Масштабы катастрофы выявились не сразу, поскольку все новости о ней были засекречены. В конце концов население Советского Союза узнало печальную весть: маршал Неделин и несколько других руководителей ракетных войск погибли «в авиакатастрофе». Конечно, отсутствие множества знакомых лиц скоро заметили тысячи космических работников за пределами Байконура, но подобные тяжелые и неудобные вопросы допускалось обсуждать лишь частным образом. О внезапном исчезновении десятков молодых военных техников из команды Янгеля, большинству из которых было от девятнадцати до двадцати одного года, в то время не узнал почти никто. Известили только матерей погибших.

Гагарину и его товарищам-космонавтам сообщили, что взорвалась опытная ракета (не «семерка» Сергея Павловича, а другая) и что несколько техников получили ранения. Несомненно, они понимали истинное положение вещей, однако в те дни космонавты, запертые в тренировочных залах Звездного городка, были вдалеке от главных ужасов. Собственно, взрыв лишь ненадолго отсрочил подготовку «Востока». Выжившие после трагедии сотрудники байконурских наземных служб были в состоянии продолжать работу. Стартовые площадки, трубопроводы для топлива и бункеры, предназначенные для обеспечения пилотируемого полета, уцелели, а трагический запуск Р-16 унес жизни лишь немногих из самых ценных техников Королева.

А потом, меньше чем за три недели до первого пилотируемого полета, погиб один из космонавтов. Валентин Бондаренко, веселый двадцатичетырехлетний парень, был любимцем отряда. Когда пришла его очередь лезть в изолированную камеру, он отлично выполнил задание. Чтобы проверить его реакции, ему назначили весьма долгий срок пребывания — пятнадцать дней. 23 марта он готовился к выходу из камеры. Отрабатывался «высотный» режим. Воздух в камере следовало доводить до нормального давления очень медленно, иначе Бондаренко грозила «кессонная болезнь». Оставалось еще полчаса, прежде чем лаборанты могли бы выровнять давление и открыть люк. Бондаренко вытянулся, вылез из верхней шерстяной одежды, покалывавшей кожу, и с явным облегчением сорвал с себя медицинские датчики, прикрепленные к верхней части его тела и рукам. Зудящую кожу он протер смоченной в спирте ватой. Видимо, он слишком неосторожно отбросил кусочки ваты. Один из них угодил на раскаленную электроплитку и тут же вспыхнул. В ограниченном пространстве камеры, перенасыщенной кислородом, огонь распространился почти мгновенно.

Валентина вытащили; он был весь в ожогах и испытывал страшную боль. «Я сам виноват! Простите!» — кричал он. Врачи восемь часов боролись за его жизнь, но травмы оказались слишком серьезными. Обстоятельства его гибели стали достоянием гласности лишь в 1986 году5.

Существовала лишь одна сторона космического полета, к которой подготовить космонавтов в Звездном городке было практически невозможно — невесомость. Королев и его советники вообще-то не планировали позволять своему первому пилотируемому космическому аппарату совершить больше одного витка вокруг Земли — ведь никто тогда не знал, сможет ли человек провести хотя бы один день без привычного чувства гравитации.