Чтение онлайн

Вскоре после жуткой истории с яблоней Юрий стал упорно следить за Альбертом, ожидая, когда тот выйдет из дома. При каждом удобном случае мальчик пробирался к бесценному штабелю немецких танковых аккумуляторов и горстями сыпал в них землю или наливал реактивы для их заправки не в те отделения. Когда Альберт и его приятели возвращались, аккумуляторы выглядели вполне нормально, а утром водители патрульных танков заезжали, чтобы их забрать. Они обменивались с Альбертом рукопожатием, вскидывали руку в нацистском приветствии и уезжали, но к вечеру возвращались в бешенстве. Альберт подсунул им севшие батареи, кричали они. Большинство танковых командиров были офицерами СС, так что их неудовольствие было чревато весьма серьезными последствиями для всех — и для немцев, и для русских. «Их тяжело было утихомирить», — сухо замечает Валентин.

Однажды разъяренный Альберт после стычки с эсэсовцами решил отомстить мальчишке. Он разыскивал Юрия по всей деревне. Охоту пришлось вести пешком, поскольку проклятый ребенок запихнул картофелины в выхлопную трубу его армейской машины и та не заводилась. Черт промчался по всем землянкам, грозясь, что пристрелит Юрия, как только увидит. Видно, немецкому командованию надоели неработающие аккумуляторы Альберта — его перевели на другое место, а потому он так и не смог разделаться с мальчиком раз и навсегда.

Валентину вместе с восемью другими местными парнями, чтобы выжить, пришлось работать на немцев. «Правила были простые. В восемь утра начинаешь работу и либо помрешь, либо работаешь до тех пор, пока тебе не прикажут остановиться. Даже если ты наполовину срубил дерево и оно вот-вот свалится тебе на голову, изволь прекратить работу в ту секунду, как они тебе велели, а не то получишь палкой или прикладом». Потом немцы начали окапываться на зиму: им просто хотелось уцелеть, как, впрочем, и жителям деревни. То и дело возникала путаница: непонятно было, где враги, а где свои. Так, имелась одна особенно большая общая землянка, на триста-четыреста человек, но, кто ее соорудил, немцы или русские, неизвестно: ее одновременно использовали и те и другие. Валентин говорит: «Однажды утром прилетел чей-то самолет и сбросил на нее несколько бомб, по полторы тонны каждая, так считали немцы. Никто не знает, сколько при этом народу погибло».

Весной 1943 года Валентина и Зою вместе с другими местными жителями немцы загнали в «детский поезд», чтобы депортировать в Германию. Сначала их отвезли в польский Гданьск, где они работали в соседних лагерях. «Мне приходилось каждую неделю обстирывать сотни немцев, — рассказывает Зоя. — Мы кое-как перебивались, но они были хозяева, а мы — рабы. Они всё могли с нами сделать — могли убить, а могли оставить жить. Нас все время мучил страх, а выглядели мы как оборванные золушки, кожа да кости, одни локти торчат. Обуви у нас не было, иногда мы находили солдатские сапоги, но они были для нас слишком большими… Немцы селили нас в разрушенных домах, после того как выгоняли оттуда тех, кто там жил». Зоя не любит вспоминать о том, что она тогда пережила — пятнадцатилетняя девочка, угнанная врагами.

Когда немцы стали отступать, командование регулярных фашистских частей посчитало, что эсэсовское обыкновение перевозить пленных на поезде — непозволительная роскошь. «Детские поезда», шедшие через Польшу, меняли свой маршрут, по приказу или без него. Валентин с Зоей сбежали из лагерей и две недели скрывались в лесу, ожидая появления советских войск. «Когда они наконец пришли, мы надеялись, что нам дадут вернуться домой, — вспоминает Зоя, — но нам сказали, что мы должны остаться при нашей армии добровольцами». Зою послали работать на конюшне кавалерийской бригады, и по горькой иронии судьбы она вместе с советскими солдатами отправилась в глубь Германии, как раз в те места, куда должен был ее доставить «детский поезд». К тому времени Валентина сочли достаточно взрослым для службы на передовой. Он быстро научился обращаться с противотанковым гранатометом и другим тяжелым вооружением.

Алексей и Анна Гагарины, оставшиеся в своей деревне, были уверены, что их старшие дети погибли. Алексея, никогда не отличавшегося богатырским здоровьем, подкосили горе и голод, к тому же он получил серьезные травмы — немцы жестоко избили его, когда он отказался на них работать. Остаток войны Алексей провел в полевом госпитале, сначала в качестве пациента, затем — как санитар. Анна тоже пробыла там какое-то время — после того как немецкий сержант Бруно полоснул ее косой, оставив глубокую рану на левой ноге; Юрий яростно защищал мать — отгонял Бруно, бросая немцу в глаза комья грязи.

В конце концов немцев выбили из Клушина. Это произошло 9 марта 1944 года. Алексей, хромой, но непокорный, показывал наступающим русским войскам, где фашисты, в спешке отступая, заложили мины на асфальтовых и проселочных дорогах. Анна оправилась от ранения и изо всех сил заботилась о Борисе и Юрии, хотя под рукой не было практически никакой еды. Лишь ближе к концу сорок пятого она узнала, что Валентин и Зоя живы. Наконец ее повзрослевшие дети вернулись домой.

Лидия Обухова, писательница, хорошо знавшая Гагариных в 60-е годы, в 1978 году вспоминала: «Война, оккупация, страшный немецкий постой в гагаринской избе, казалось, способны были исковеркать, навеки принизить детские души. Но отец и мать и тут не сфальшивили ни в чем. Они переносили несчастье стойко. Ни одной черты приспособленчества, угодливости перед врагом не проявилось в них. А следовательно, не было этого и в детях… Когда оккупанты угнали на работы в Германию деревенскую молодежь, в том числе Валентина и Зою, девушку совсем юную, пятнадцатилетнюю, полную привлекательности — такую трагически беззащитную перед превратностями, которые могли постигнуть ее на чужбине! — мать почернела от горя. Она плакала так безудержно, что муж взмолился: „У нас осталось еще двое маленьких сыновей. Ты им нужна!“»2

После войны Гагарины переехали в близлежащий город Гжатск и выстроили там новый дом, используя балки и кровлю своего старого домика. Получилось весьма скромное жилище — кухня да две комнаты. Конечно, после войны жизнь была тяжелая. От Бреста до Москвы немцы всё разрушили, весь скот угнали, дома все были в развалинах. Зоя вспоминала, что в их селе всего два дома осталось. Жители Гжатска построили школу; директором и учительницей вызвалась быть молодая женщина по имени Елена Александровна, старавшаяся сделать для своих учеников все что могла — без мела, без нормальной доски, без учебников. Юрий и Борис учились читать по старому руководству для бойцов Красной армии, оставшемуся после отступающих частей. А на уроках географии они изучали военные карты, извлеченные из полусгоревших кабин армейских грузовиков и танков.

Елена Александровна недолго работала в школе одна. В 1946 году к ней присоединился Лев Михайлович Беспалов: он преподавал математику и физику. Так в жизни Юрия появился, в сущности, второй отец. В беседе с австралийским журналистом в 1961 году Юрий отзывается о Беспалове так: «Он был настоящий волшебник. К примеру, он наполнял бутылку водой, закрывал ее, выносил на мороз, и вода превращалась в лед, расширялась и взрывала бутылку, раздавался громкий хлопок, нам это очень нравилось. А еще Беспалов умел заставлять булавки плавать по воде и получал электричество, расчесывая волосы»3. Возможно, самым привлекательным в учителе была выцветшая летчицкая гимнастерка. Дело в том, что среди хаоса и ужаса военных лет Юрий однажды увидел нечто удивительное, волшебное. Потом это нечто разобрали и увезли, но воспоминание о чуде осталось. Этим чудом был самолет.

Как-то в небе над Клушином разгорелся воздушный бой между двумя советскими истребителями Як и ЛаГГ и двумя немецкими «мессершмиттами». Перевес оказался на стороне фашистов. Подбитый Як упал на болотистый луг в полукилометре от деревни. При ударе одна из стоек шасси погнулась, а винт совершенно искорежило. Земля оказалась мягкой, что скомпенсировало неудачную посадку. Пилот уцелел, но сильно поранил ногу. Тут же к нему подбежала целая толпа местных жителей. Ногу перевязали, а потом дали летчику попить молока и покормили солониной.

Спустя какое-то время рядом с селом на клеверное поле с более твердой поверхностью благополучно опустился другой русский самолет — поликарповский По-2. Летчики прозвали эти аппараты «кукурузниками», потому что их легкая фанерная конструкция позволяла садиться на неровных полях. На сей раз самолет выполнял не только спасательную операцию: члену экипажа По-2 следовало узнать о здоровье пилота сбитого Яка и удостовериться, что сам истребитель не попал в руки врага, и при необходимости — уничтожить упавший самолет.