Чтение онлайн

Несмотря на размеры территории, на которой строился Звездный городок, мало кто из окружающих, не вовлеченных в космический проект, хоть что-то знал об этой стройке. Дорога, проходящая через Чкаловский, огибает плотный массив сосняка, который отлично закрывает весь комплекс. По правой же стороне небольшой контрольно-пропускной пункт закрывает собой невинный просвет в чаще. В 1960 году боковое ответвление, уходящее в лес, легко можно было принять за маршрут лесорубов или заброшенную сельскую дорогу, если бы не домик охраны и не жесткое гудронное покрытие, способное выдерживать тяжелые грузовики.

Когда Гагарина и его товарищей набрали в отряд, корпуса Звездного городка еще не были готовы. Первые тренировки космонавтов представляли собой главным образом академическую и физическую работу в различных научных и медицинских учреждениях Москвы, особенно в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского на Ленинградском проспекте. Наименее популярным местом среди новобранцев стал Институт медико-биологических проблем — он располагался близ Петровского парка, а возглавлял его Олег Газенко. Здесь все космонавты подвергались ошеломляющему натиску всевозможных медицинских, физических и психологических обследований и проверок. В число процедур, которые они должны были проходить, входило и пребывание в «изолированной камере» — большом герметично закрытом резервуаре, увенчанном переходным воздушным шлюзом и содержащим лишь минимум необходимого для жизни.

Врачи закрывали своих жертв в этой «одиночке» и в ходе научных изысканий повышали или понижали давление воздуха внутри. Пленникам предоставлялся скудный набор заданий: арифметические задачки, тесты на уровень интеллекта, физические упражнения и тому подобное. Не позволялось лишь одно: проводить время с удовольствием. Всякая болтовня запрещалась. Ни книг, ни журналов, ни контактов с окружающим миром, кроме самых скупых диалогов с лаборантами, следившими за камерой. Один такой сеанс мог тянуться от суток до десяти, хотя жертву никогда заранее не предупреждали о его длительности. Целью этого тяжкого испытания было выяснить, сумеет ли человек перенести скуку и одиночество на борту космического корабля — возможно, космонавту придется пробыть на орбите много дней, если в процедуре спуска произойдет какая-нибудь непредвиденная заминка. Таковы были официальные обоснования тестов в камере. Для космонавтов же вопрос стоял куда проще. Относись к «одиночке» с улыбкой, а то никогда не полетишь в космос.

Гагарин прошел несколько таких сеансов без особых неприятностей, хотя позже признавался, что эти тесты были «жутковатыми и нервирующими». Психологи просили его описывать возникавшие мысли и чувства — через одинаковые интервалы, отмеряемые по часам, которые находились внутри камеры. Когда он говорил, слушатели не всегда ему отвечали. Он не знал, то ли они намеренно его игнорируют, то ли просто ушли позавтракать. А может, поужинать… Часы в камере не давали Гагарину четкого представления о «наружном» времени; не мог он и полагаться на рассветные или закатные сумерки, чтобы сориентировать по ним свой образ жизни: в камере не было окон. Электрическое освещение внутри то зажигалось, когда он пытался заснуть, то внезапно выключалось, когда он бодрствовал и был занят выполнением того или другого задания. Время совершенно утратило значение. Гагарина никогда не предупреждали, сколько может продлиться его пребывание в камере: часы? дни? «Оставаясь в полном одиночестве, человек обычно слишком много думает о прошлом, — позже замечал он, — а я думал о будущем. Я закрывал глаза и представлял себя на „Востоке“, видел, как подо мной проносятся материки и океаны»5.

Журналистке Лидии Обуховой разрешили присутствовать при одном из таких испытаний (ей позволили опубликовать рассказ о том, что она видела, лишь через несколько месяцев после космического полета Гагарина, состоявшегося в апреле 1961 года):

Несмотря на душевные пытки, устраиваемые психологами, Гагарин никогда не упускал из вида главный приз — отправку в космос. Он улыбался, он всех очаровывал, строя из себя простодушного деревенского парнишку (особенно ярко смотревшегося на фоне Титова, сурового интеллектуала, тонкого ценителя поэзии), но при этом Гагарин выдержал все тесты, неизменно проявляя храбрость и самообладание.

Когда пришла очередь Титова лезть в «одиночку», именно он стал одним из немногих космонавтов, серьезно задумавшихся о том, что на самом деле должно доказать это нелегкое испытание. Речь шла не только о проверке организма при различном атмосферном давлении и не просто о том, как человек переносит скуку. Он был уверен: предстоит пройти более тонкие проверки. «Говорят, в камере нет никаких звуков, но это чушь. Работает кондиционер, включен вентилятор. Все они шумят, и к этому скоро привыкаешь. Важнее всего сама изолированность. Сможешь ли ты провести десять дней в одиночестве?.. Никто не подглядывает в замочную скважину, но ты-то знаешь, что за тобой наблюдают». Так, одной из проверок, как ему казалось, стала затея с консервами и плиткой. В камере имелась вода для питья и личной гигиены, но ее следовало экономить. В первый день изоляции некоторые из наиболее порывистых космонавтов энергично вскрывали консервные банки, стремясь развеять скуку и монотонность с помощью еды. Они опорожняли банки в единственную кастрюлю, которая им выдавалась, подогревали ее на плитке и съедали содержимое, а уже потом соображали, что вымыть емкость, судя по всему, нечем, а ведь им предстоит еще много трапез. Титов рассказывает: «Я решил поступить умнее. Положил банки в кастрюлю с водой и разогрел их таким манером. Потом открываешь банки, съедаешь содержимое и выкидываешь жестянки. И ничего не надо мыть». Несколько чашек воды в титовской кастрюле можно было спокойно нагревать вновь и вновь. Так он экономил воду, кастрюля у него оставалась чистой, а психологи — довольными. Вернее, они не были недовольны, а это — самое большее, на что космонавт мог надеяться, пробыв положенное время в камере.

Врачи отнеслись с неодобрением к желанию Титова почитать в камере, но он их перехитрил. Он спросил, не могут ли они найти ему «Евгения Онегина», чтобы он взял книгу с собой внутрь. Нет, ответили ему, это исключено. Такие развлечения не позволяются. Титов заверил их, что книга нужна ему лишь как талисман, дурацкий амулет. Он сказал, что и без того знает роман от корки до корки. Он их умолял и заклинал. И в конце концов они Титову его дали. На самом деле он, разумеется, не помнил его целиком! Так что потом в камере Титов с удовольствием убивал время за чтением этой книги.

Сохранились кадры других сеансов в камере, когда Титов радостно читает наизусть Пушкина, а врачи наблюдают за ним через толстое зеркальное стекло. Он выглядит чрезвычайно уверенным, он так и сияет от гордости за свою замечательную память, за свое знание литературы. К сожалению, он заблуждался, полагая, что его образованность, выше среднего уровня, должна стать его преимуществом. Позже, к своему величайшему разочарованию, Титов поймет, что ошибался, да еще как.

Он не проявлял такой самоуверенности на вращающейся центрифуге, в небольшой капсуле, вертевшейся на конце длинной оси: так создавалось ощущение перегрузок, ожидавших космонавтов при ускорении и торможении. Эта карусель — традиционный аттракцион для летчиков и астронавтов всего мира, и каждый из них его по-своему «обожает». Но гордого пилота Титова нервировало, что он так отдается на милость других. Он говорил, что в самолете можешь заложить петлю с большой перегрузкой, но там ты управляешь аппаратом сам, сам решаешь, когда из этой петли выйти. А эта центрифуга — отвратительная штука. Ускорение тебя все жмет и жмет, но ты над ним не властен. Просто сидишь, как подопытная морская свинка, — возмущался Титов.

Гагарину тоже центрифуга не нравилась, несмотря на его широко известный талант выносить перегрузки. В ходе проверок в ВВС он выдерживал ускорение примерно семь g. Его истребитель МиГ на отчаянных скоростных виражах выдавал девять, а возможно, и все десять g. Теперь же космическая тренировочная центрифуга быстро довела его до двенадцати. «Глаза у меня не закрывались, дышать было очень трудно, мышцы лица все перетянуло, сердцебиение ускорилось, а кровь в венах стала густой, как ртуть»7.

Возможно, самой зловредной тренировочной процедурой был эксперимент с «кислородным голоданием». Космонавтов запирали в изолированной камере, откуда постепенно, но неумолимо выкачивался воздух. Гагарину следовало не жалуясь выдержать эту проверку, если он хотел, чтобы его признали годным для космической экспедиции. Врачи закрыли испытуемого в резервуаре и стали наблюдать за его лицом с помощью телемонитора, а он в это время снова и снова писал в блокноте свое имя. За процедурой следила журналистка Лидия Обухова; кроме того, сохранилась архивная пленка, снятая лаборантами. По мере того как концентрация кислорода падала, Гагарин писал всё более странные вещи, а в конце концов уже царапал полную ерунду. Воздуха становилось все меньше. Гагарин уронил карандаш, уронил блокнот, уставился в пустоту и внезапно потерял сознание. Но, видимо, сделал он это достаточно поздно, чтобы пройти тест, иначе он бы потерял место в отряде космонавтов. Можно с уверенностью предположить, что он, как и другие космонавты, весьма недолюбливал эту процедуру, потому что она заставляла их выглядеть перед медиками сущими дураками. Инженеры из числа руководства разделяли их отвращение и недоумевали, чего врачи пытаются добиться, подвергая испытуемых такому удушению. На орбите космонавт может лишиться источника воздуха, лишь если в его капсуле произойдет утечка: тогда он должен закрыть смотровое отверстие шлема и переключиться на автономную подачу воздуха. Если же утечка возникнет и в кабине, и в скафандре, тогда космонавт может прощаться с жизнью, но вероятность подобной двойной неудачи пренебрежимо мала. В космосе у вас либо есть воздух для дыхания, либо его нет. Середины и полумер не существует. Инженеры-ракетчики считали эксперимент с «кислородным голоданием» бессмысленным, но врачи придерживались иного мнения, поэтому опыты продолжались.

Для сбитых с толку космонавтов стал почти облегчением переход к парашютным упражнениям. Теперь-то они подшучивали над медиками, потому что большинство врачей не осмеливалось шагнуть вслед за ними из люка самолета. Инструктором выступал Николай Константинович, опытный парашютист, в активе которого имелся рекордный затяжной прыжок с высоты 15 километров. Возможно, будущим экипажам космических кораблей пришлось бы катапультироваться и на парашюте спускаться на Землю с такой же высоты, и задачей Николая Константиновича было показать, что может пойти не так в высоте и как справляться с такими нештатными ситуациями. В частности, разбиралась так называемая «проблема штопора», когда при катапультировании неправильно выброшенное кресло заставляет пилота вращаться вокруг своей оси. А иногда кресло отстреливается чисто, но кувыркается сам аппарат, от которого оно отделяется. В том и в другом случае пилот не раскроет парашют как полагается, потому что стропы перекручены, как нити в веревке, и шелковый купол просто не может развернуться. Тогда летчик должен стабилизировать свое падение и дать парашюту открыться нормальным образом. Николай Константинович учил своих подопечных специально «портить» прыжки, а затем снова обретать контроль над падением, желательно еще до соприкосновения с землей. «При этом очень неприятном явлении тело вдруг начинает стремительно вращаться вокруг собственной оси, — вспоминал Гагарин. — Голова наливается свинцовой тяжестью, появляется резь в глазах, и всего тебя охватывает неимоверная слабость. Попав в штопор, теряешь пространственную ориентировку»8.

Но прыжки с парашютом, по крайней мере, больше походили на настоящую космическую подготовку. Когда Гагарин и его товарищи находились в самолете и занимались чем-то полезным, они чувствовали себя лучше. Они увереннее владели ситуацией. Но для другой группы «жертв», увы, не существовало столь легкого способа избежать докторских уколов и барокамер.

В некотором отдалении от космонавтов еще одна группа испытателей подвергалась похожему набору медицинских процедур — похожему, но более неприятному. Этих юношей отбирали с чуть более низких ступеней авиационно-научной лестницы. Они не обязательно являлись пилотами истребителей или первоклассными теоретиками. Это были просто молодые военные в хорошей физической форме, с довольно средним интеллектуальным уровнем.