Чтение онлайн

С трибуны Гагарин произнес речь. Ему удалось выразить свои чувства с особой жизнерадостностью и искренностью, так что все банальности насчет коммунизма, Родины и партии на какое-то время обрели истинность, глубину. В заключение Гагарин сказал: «Мне, дорогие товарищи, особенно хочется отметить огромную отеческую заботу о нас, простых советских людях, проявляемую Никитой Сергеевичем Хрущевым. От вас, Никита Сергеевич, от первого через несколько минут после приземления, после возвращения из космического пространства на нашу родную землю я получил теплое поздравление с успешным завершением полета… Слава Коммунистической партии Советского Союза и ее ленинскому Центральному Комитету во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым!»

Перед всеми закулисными врагами, ждавшими от него проявлений слабости, Хрущев продемонстрировал неуязвимость, тесную связь с сегодняшним триумфом. Благодарственная речь Гагарина, с таким тактом и прямотой обращенная к громадной ликующей толпе, оказалась именно такой, какую хотелось услышать Хрущеву. С этого момента молодой космонавт надолго стал его политическим фаворитом. Переполненный гордостью и счастьем, вытирая слезы радости, Хрущев несколько раз обнял Гагарина, а затем произнес напыщенную речь, обращаясь к толпе, восторженно внимавшей ему и регулярно прерывавшей его слова долгими взрывами искренних аплодисментов.

14 апреля 1961 года советский народ по-настоящему поверил в себя, в то, что ему любые трудности по плечу. На какое-то время могло почудиться, что страшное время сталинских репрессий осталось в прошлом. Хрущев внушал неизмеримо меньший страх — желал, чтобы его любили без принуждения. Придя к власти, он даже осудил сталинские зверства. У него было много врагов, но в тот день, имея в запасе достижение Гагарина, потрясшее мир, Хрущев был неуязвим. Пока неуязвим10.

Разумеется, молодой человек, который помог ему одержать эту замечательную победу, в ближайшие месяцы и годы мог рассчитывать на самую горячую личную признательность Первого секретаря. К сожалению, дружба Хрущева означала вражду со стороны его соперников. Когда Леонид Ильич Брежнев, по сути — заместитель Хрущева [15] , поздравлял Гагарина во Внуковском аэропорту и обращался с ним как с равным себе высоким сановником на трибуне Мавзолея, он проделывал это со всем положенным дружелюбием и демонстративной теплотой, однако его непроизвольные движения, зафиксированные в документальных фильмах об этих событиях, показывают, что он был не совсем искренен. В октябре 1964 года его почтительное отношение к Первому космонавту испарилось в одну ночь — как только Хрущев перестал находиться у власти.

Вечером состоялся торжественный обед в огромном Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Предполагалось, что это будет завтрак, но празднества на Красной площади продолжались целых шесть часов. Энтузиазм толпы и ее горделивое терпение казались безграничными, и Хрущев постарался выжать из этого дня как можно больше славы.

На обеде Валентин, проголодавшийся и стерший себе ноги, с большим энтузиазмом набросился на еду и напитки. «Там стоял громадный круглый стол. Сплошные деликатесы. Юру наградили „Золотой Звездой“ Героя и орденом Ленина. Последними его поздравили отцы церкви — один наш, два мусульманских и двое еще каких-то. Кто-то из них спросил: „Юрий Алексеевич, вы видели Иисуса Христа на небе?“ А он ему: „Это вам лучше знать, святой отец, видел я его там или нет“.

Валентин с удовлетворением подметил, что во всех уголках зала имеются неплохие запасы хорошей водки — по крайней мере, возле мужских приборов. „Рядом с каждым стояла бутылка „Столичной“, не эта современная дрянь, а такая, которую выпьешь — и еще хочется. Еще там имелся коньяк, вино и по три пустых бокала на брата. Я не знал, какой из них взять, так что решил делать как отец. Он взял средний — и я взял средний. Я выпил и спросил: „А беспартийным сколько разрешается пить?“ Все притихли. Тогда-то я и смекнул, что дал промашку. Но тут отец ответил: „Законный вопрос, Валентин Алексеевич. В наше время партийным нужно пить в два раза больше, чем беспартийным!“ Все захохотали, и напряжение прошло“.

Валентин глотнул еще, чтобы оправиться от смущения, и с веселым удивлением стал разглядывать группу мусульманских представителей южных республик. „Знаете, они были пьянее всех. Им же запрещается, верно? Но здесь-то выпивка была бесплатная. Они были очень потешные, и югославы тоже. Поляки тоже неплохо пили. Потом некоторых приходилось выводить под локотки и укладывать в их машины“.

К сожалению, добраться до еды оказалось сложнее, чем получить спиртное. „Официантов там не было, никто нас не обслуживал. Так что было совсем как при коммунизме. Носом чуешь, глазами видишь, а руками дотронуться и съесть не можешь. А Хрущев все орал насчет того, что всемирный коммунизм не за горами“.

И в самом деле, счастливый и торжествующий Хрущев находился в своем знаменитом состоянии, когда он любил стучать по столу. Космонавт Алексей Леонов вспоминает этот прилив оптимизма: „Он объявил, что наше поколение будет жить при настоящем коммунизме. Мы все обнимались, хлопали, кричали „ура!“. И мы ему правда верили, потому что в то время успехи нашей страны были очевидны для всего мира. Только гораздо позже, когда мы повзрослели и кое-что узнали об экономической реальности, мы поняли, что это заявление Хрущев сделал немного преждевременно“».

С конца апреля Гагарин, неутомимо выполняя свои обязанности, совершал скучные заграничные визиты — вовсю колесил по «странам народной демократии», сателлитам СССР Чехословакии и Болгарии, а затем отправился в Финляндию. В июне 1961 года он вернулся в Москву, чтобы провести долгожданный отпуск с Валей и детьми. Отзывчивый Гагарин нашел время и для того, чтобы дать интервью очередным журналистам. Как всегда, его перевозил персональный шофер Федор Демчук. Индийский писатель Ходжа Ахмад Аббас писал: «Личные друзья и друзья его страны приветствовали Гагарина как героя дня… Но, когда я впервые встретился с ним… знакомство было неожиданно простым… Дверь отворилась, и вошел человек, хорошо всем известный по миллионам фотографий. Однако я не узнал его. Здороваясь, я все еще не догадывался, что этот коренастый юноша и есть прославленный герой космического века. Даже в своей щегольской авиационной форме он выглядел таким обычным, таким по-мальчишески юным, что на какой-то миг мне подумалось: „Наверное, этот офицер пришел сообщить, что герой сейчас прибудет…“»11

Как обычно, все победило обаяние Гагарина, и вскоре Аббас стал относиться к нему более уважительно. Возможно, индиец поначалу и ощутил некий укол разочарования, но все дело тут в принципиальной «обыкновенности» Первого Космонавта. Если бы Хрущев и его советники хотели, чтобы Советский Союз представлял в космосе какой-то супергерой, они выбрали бы другого кандидата.

Уилфред Бёрчетт и Энтони Парди, представители британской прессы, 9 июня встретились с Гагариным в московском Клубе зарубежных журналистов, и на них сразу же произвели впечатление его энтузиазм, крепкое рукопожатие и уверенные ответы на их вопросы. Они сообщили ему, что пишут книгу о его подвигах, и он польстил им, заметив, что при их авторской целеустремленности «следующим в космос должен полететь писатель».

Беседа повернула на проекты НАСА. Гагарин с мягкой иронией отозвался о программе «Меркьюри», в рамках которой 5 мая астронавт Алан Шепард совершил первый пробный суборбитальный «прыжок», длившийся всего 15 минут. Бёрчетт и Парди предположили, что американская капсула была оснащена более сложными устройствами контроля, двигателями и навигационными системами, чтобы Шепард мог по-настоящему управлять своей машиной — в большей степени, чем космонавт «Востока». По существу, это было верно, однако Гагарин увел разговор в сторону, сосредоточившись на небольшой продолжительности экспедиции «Меркьюри». «Много ли науправляешь за пять минут? — посмеивался он. — И какой смысл в ручном управлении? Я мог бы вести „Восток“, если бы захотел. Система управления стояла двойная, но в переходе на ручную не возникало необходимости, она была не так уж важна». Получалось, что профессиональный пилот как бы говорит: его работа, главные его умения не имеют никакой ценности. Но в то время Гагарин вряд ли мог сказать что-нибудь иное12.

Журналисты зашли с другого бока и предположили, что оборудование, установленное в кабине «Меркьюри», превосходит оборудование «Востока». Опять-таки это во многом было верно. Гагарин возразил: «Трудно сравнивать. У „Востока“ очень большая кабина и тяга двигателей гораздо сильнее. Мы летаем выше, быстрее и дольше».

Бёрчетт и Парди поинтересовались, какой момент полета был самым худшим. «Возврат в атмосферу, — без колебаний ответил он, но тут же, собравшись с мыслями, оговорился: — Только „худший“ — понятие относительное. Ничего особенно плохого не происходило. Все работало нормально, все было организовано четко, все шло как надо. Это была просто прогулка».