Чтение онлайн

Главная мысль Качаровского: никакой уважающий себя инструктор не захочет оставлять менее опытного пилота самостоятельно выживать в падающем самолете. Для инструктора это вопрос чести — сначала вытащить ученика из самолета, а потом уж заботиться о себе. Конструкция же УТИ МиГ-15 словно насмехалась над этой достойной традицией. Хотя Качаровский не может выдвинуть никаких доказательств, что катапультирование пытались произвести или хотя бы рассматривали такую возможность, он выдвигает страшную версию развития событий: «Легко себе представить ситуацию: Серегин, командир экипажа, приказывает Гагарину катапультироваться, но Гагарин понимает, что, спасая свою жизнь, подвергнет угрозе жизнь своего друга и наставника. Каждый думает не о себе, а о другом».

Качаровский, утверждает, что споря, кому первым катапультироваться, Гагарин и Серегин потеряли драгоценные секунды и потому в конце концов рухнули на землю. На самом деле это скорее эмоциональный, чем логический сценарий. Когда конструкторы УТИ МиГ-15 разрабатывали последовательность катапультирования, особого выбора у них не было. Такая последовательность применяется во всех двухместных реактивных машинах по всему миру, и причина тут очень проста. Если первым выбросится пилот, сидящий впереди, самолет под ним сместится чуть вперед, пока этот катапультировавшийся летчик будет лететь вверх. В те краткие доли секунды, пока он еще находится вблизи верхней части самолета, задняя часть кабины пройдет как раз под его катапультным креслом, что на несколько бесценных долей секунды перекроет пути отступления для заднего пилота. Более того, ракетная струя первого кресла прожжет крышу-фонарь в задней части кабины, и жизнь второго пилота окажется в серьезной опасности. Однако если второй пилот катапультируется первым, то другой летчик тоже сможет благополучно катапультироваться, так как в этом случае его реактивная струя пройдет над опустевшим задним креслом9.

Вопросам нравственности и морали здесь места нет. Для безопасного выхода из ситуации вполне достаточно, чтобы два катапультирования отделяло друг от друга полсекунды, даже меньше. Командир на заднем сиденье отдает приказ катапультироваться и тут же покидает машину. Курсант в переднем кресле выбрасывается чуть позже, но реагирует на приказ так быстро, что разница во времени тут вообще едва ли существенна.

Куда существеннее тот факт, что среди обломков нашли раму фонаря кабины. В современном реактивном истребителе пилот в случае опасности просто тянет за рычаг на своем кресле, и дальше сложные катапультные механизмы берут на себя заботу обо всем, в том числе и убирают фонарь. Если, в самом худшем случае, крыша не уберется как надо, сетка взрывных проводов, вделанная в плексиглас, расколет ее, чтобы кресло могло просто вытолкнуться наружу. Однако на старом МиГе пилоту сначала требовалось потянуть за рычаг слева, чтобы с помощью особой механической системы избавиться от крыши. Лишь тогда он смог бы катапультироваться. Очевидно, ни тот ни другой пилот не тянули за рычаг отделения крыши.

Но внутри рамы крыши-фонаря, найденной среди обломков, осталось не так уж много плексигласа. Почти весь прозрачный материал разбился, на месте аварии нашли только весьма незначительную его часть. Это было единственное материальное доказательство во всем расследовании, напрямую указывавшее на то, что, возможно, при аварии произошло какое-то воздушное столкновение. Если бы МиГ врезался в другой самолет, он получил бы гораздо больше повреждений в полете, они бы явно не ограничились разбитым фонарем. Отсутствие стекла заставляло предположить, что аппарат претерпел касательное столкновение с птицей или с подвесным инструментальным блоком случайного метеозонда. Таково основное объяснение аварии, на котором в конце концов остановилась комиссия. При этом она опиралась на одну-единственную улику — отсутствие плексигласа. Серегин и Гагарин потеряли контроль над самолетом, когда фонарь кабины разбился, и не смогли справиться с ситуацией.

Между тем КГБ проводил параллельное расследование, не содействуя ВВС и членам официальной комиссии, а скорее действуя против них. Доклад КГБ также фокусировался на простейшем из возможных объяснений, принятом комиссией на основании данных о разбитом фонаре кабины. Николай Рыбкин, один из следователей КГБ, позже — «эксперт по безопасности» [25] , знает все аспекты участия спецслужб в первых космических программах СССР. Он — среди немногих людей, которым предоставлен доступ к многотомному первоначальному докладу комиссии, даже сейчас погребенному в недрах Лубянки. Рыбкин замечает: «Отсутствие плексигласа на фонаре говорит о том, что перед аварией что-то должно было удариться о кабину. Птица ударилась бы спереди, а не сверху. Столкновение с самолетом вызвало бы гораздо больше повреждений. Ситуация с отсутствием стекла больше похожа на последствия столкновения с висячим инструментальным блоком метеозонда». Так, значит, выводы комиссии, возможно, верны? «Единственный неоспоримый факт — то, что стекло в фонаре кабины разбилось до того, как самолет рухнул на землю, — осторожно замечает Рыбкин. — Все прочее — лишь догадки. Только Гагарин и Серегин могли бы нам рассказать, что на самом деле произошло в тот день».

Рыбкин позволяет взглянуть на политику расследования шире: «Было несколько подкомиссий, каждая рассматривала свою область. Одна занималась техническим обслуживанием самолета, другая — подготовкой пилотов, третья — заправкой и установкой топливных баков, а четвертая изучала все медицинские вопросы. Имелась и еще одна подкомиссия, которая выясняла, на сколько вероятны саботаж или заговор из соображений мести. В те времена подобные вопросы входили в компетенцию КГБ». Проблема в том, что, как часто бывает с важными и политически значимыми расследованиями, эти пять подкомиссий совершенно не сотрудничали друг с другом. «В дело были вовлечены несколько крупных организаций, в КГБ были свои управления и отделы, и потому документы подкомиссий так никогда и не собрали в единое внятное дело, чтобы представить его главной комиссии. Причина — в том, что слишком много заинтересованных лиц действовали в интересах организаций, которые руководство страны могло счесть ответственными за аварию. Некоторые люди, нравится нам это или нет, подтасовали факты, чтобы спасти честь мундира. Я нашел доклад генерала Микояна, знаменитого человека, создавшего первый МиГ, и он пишет, что абсолютно не удовлетворен тем, как проводится расследование».

Работа комиссии абсолютно не удовлетворила и Алексея Леонова с Сергеем Белоцерковским. Они считали, что версия с метеозондом глубоко ошибочна. Леонов утверждает: он в точности знает, что произошло в тот день. «В этой облачности мимо МиГа Серегина и Гагарина пролетел другой самолет, очень близко, в десяти-пятнадцати-двадцати метрах. Спутной струей (завихрением воздуха от другого самолета) МиГ перевернуло, поэтому он потерял управление и разбился».

Версия Леонова об аэродинамическом вмешательстве другого самолета дает достоверное объяснение катастрофы, только вот со столь обыденной проблемой пилоты МиГа наверняка бы справились. Если 27 марта имела место спутная струя, то Серегин сумел бы стабилизировать самолет без особых затруднений. Генерал-майор Юрий Куликов, бывший начальник Службы безопасности полетов ВВС, подчеркивает, что МиГ-15 проходил интенсивные летные испытания в условиях искусственной спутной струи. На безопасной высоте любой опытный пилот способен вернуть самолету управляемость. В январе 1996 года Куликов дал интервью газете «Moscow News», где довольно резко указывал, что катастрофа объясняется главным образом «ошибкой пилота»: «Даже если Гагарин и Серегин попали в спутную струю, МиГ можно было вернуть к нормальной управляемости. Подобные потоки мало влияют на работу двигателя. Я хочу подчеркнуть, этот вывод — результат серии самых строгих испытаний… Гагарин был не совсем подготовлен для таких условий… Вы должны понять, что в то время означало имя „Гагарин“ для нашей страны. Это был символ победы социализма в космосе. Поэтому казалось, что Первый космонавт не может совершать ошибки»10.

Однако Куликов преследовал свои тайные цели, так как сам входил в состав следственной комиссии 1968 года, а кроме того, являлся одним из высших офицеров, отвечавших в то время за общий контроль воздушного движения. Примечательно, что он забыл упомянуть: ни МиГ-15, ни другие многочисленные самолеты, проверявшиеся на устойчивость к спутной струе, никогда не оснащались при этом отделяемыми топливными баками, потому что (и здесь военная логическая цепочка замыкается) такие баки запрещалось использовать при столь экстремальных маневрах. Попросту говоря, никому никогда не приходило в голову испытывать тренировочный МиГ-15 при самых жестких летных условиях и с отделяемыми внешними баками, поскольку это было бы слишком опасно даже для самого опытного пилота-испытателя.

По-видимому, завихрения воздуха от другого самолета, в которые попал бы МиГ с отделяемыми топливными баками (такой же, на котором летели Гагарин и Серегин), представляли бы более серьезную угрозу, чем предпочитал признавать генерал-майор Куликов.

Алексей Леонов идет еще дальше. Он настаивает: то был не просто вихревой поток от другого МиГа, а мощная сверхзвуковая ударная волна от новейшего истребителя. Она врезалась в самолет Гагарина и Серегина точно движущаяся кирпичная стена.

Леонов всегда был твердо уверен, что два взрыва, которые он услышал, приземлившись на своем вертолете в Кир-жаче, обозначали два разных явления. УТИ МиГ-15 был машиной быстрой, но далеко не сверхзвуковой. Туда, где стоял Леонов, отдаленный грохот, может быть, доносился и слабо, но он был убежден, что причина этих звуков — взрыв и переход звукового барьера. Следовательно, в тот же участок воздушного пространства, что и МиГ, наверняка вошел какой-то другой самолет, гораздо более скоростной. Но, когда Леонов попытался убедить в этом своих коллег по расследованию, «все попытки разбились, точно о невидимую стену. Я понимаю, ведь заместителя главкома [Куликова] включили в комиссию. К тому же именно он отвечал за безопасность воздушного движения в этом районе, и он мог нести ответственность [за события 27 марта], но на мои предположения он в своем докладе не обратил внимания, так как это могло принести ему неприятности».