Чтение онлайн

Придя домой к Русаеву через три недели после гибели Комарова, Гагарин не захотел обсуждать какие-либо важные вопросы в квартире друга — он опасался «жучков», подслушивающих устройств, которые тайно устанавливались в стенах, осветительных приборах или телефонах. В лифтах и вестибюлях беседовать тоже было небезопасно, так что эти двое курсировали по коридорам и лестницам многоквартирного дома, где металось гулкое эхо: главное — двигаться, сбивая подслушивателей с толку.

Гагарин образца 1967 года очень отличался от беззаботного оптимиста, каким он был в шестьдесят первом. Он чувствовал себя виноватым в гибели Комарова. «Он мне сообщил об огромном количестве исследований, которые они провели, чтобы попытаться воспрепятствовать этому полету, — рассказывал Русаев. — Говорил, что результаты они предполагали доложить Самому [Брежневу]. Что они надеялись на меня как на посла, который доставит их письмо в нужные кабинеты. Я объяснил Юре, как я этим занимался и что из этого вышло… Он меня предостерег: „И стены имеют уши“. Это была Юрина идея — избегать лифтов. Видимо, ему кто-то сказал, что меня слушают… Я в этом окончательно убедился, когда однажды жена разбудила меня в три часа ночи и мы с ней услышали странное потрескивание за решеткой вентиляции — оказалось, там установили „жучок“. Я страшно разозлился: значит, они и своих сотрудников слушают!»

Русаев продолжает свой рассказ: «В какой-то момент Гагарин объявил: „Я должен пойти к Самому. Как ты думаешь, примет?“ Я поразился его вопросу и ответил: „Юра, ты же всегда рядом с ним стоишь на Мавзолее. Вы с ним там всегда болтаете. И теперь ты меня спрашиваешь, примет он тебя или нет? Я-то ему даже руку никогда не пожимал“.

„Да, — признал Гагарин, — но я с ним ни разу не говорил серьезно. Ему хотелось слушать только всякие шуточки и пикантные истории, которые я привозил из заграничных поездок“.

Гагарина очень печалило, что он не сумел должным образом поговорить с Брежневым и убедить его отменить запуск Комарова. Спустя много лет Русаев объяснял: „С Хрущевым у Гагарина были замечательные отношения, но с Брежневым — совсем не такие. А если тебя не хотят слушать, достучаться трудно“.

Перед уходом Гагарина стало ясно, насколько его переполняет гнев. „Я до него [до Брежнева] доберусь, — обещал он, — и если пойму, что он знал об этой ситуации и все-таки допустил, чтобы всё это случилось, я знаю, что я тогда сделаю“».

«Точно не знаю, что Юра имел в виду, — вспоминал Русаев. — Может быть, хорошенько врезать ему по морде». Он предупредил Гагарина: во всем, что касается Брежнева, надо соблюдать осмотрительность. «Я ему сказал: „Прежде чем что-нибудь делать, посоветуйся со мной. Веди себя осторожно, предупреждаю“. Но я больше не работал в космическом отделе. Я и в Москве-то уже не работал и мало что мог сделать. Не знаю, удалось ли Юре попасть к Брежневу. До сих пор себя виню, что не сумел остаться рядом с Юрой и как-то его направлять».

Поговаривали, что Гагарин в конце концов увиделся с Брежневым на каком-то мероприятии и плеснул ему в лицо вином из бокала.

Хотя Гагарин скорбел по Комарову, одному из самых способных и обаятельных космонавтов, он по-прежнему был полон решимости полететь в космос, а потому испытал огромное разочарование, когда начальство решило отстранить его от дальнейших полетов. Алексей Леонов объясняет: «После Комарова Государственная комиссия сочла невозможным отправлять Юру, так как все неполадки „Союза“ следовало исправить, полностью пересмотреть его конструкцию, а на это ушло бы года два».

Гагарина отстранили не только из-за того, что старт был отложен: руководство с новой силой забеспокоилось, как бы не потерять Гагарина из-за какого-нибудь несчастного случая. К тому же следовало поддерживать определенные воинские традиции. Сергей Белоцерковский неохотно согласился с решением запретить Первому Космонавту дальнейшие космические экспедиции. Он прекрасно понимал, что Гагарин отчаянно хотел полететь на Луну, однако замечал: «Главным кандидатом [на предполагавшийся лунный полет] был Андриян Николаев. Что касается Юры, то Королев незадолго до своей смерти говорил мне: вероятно, ему не следует больше летать. Юра оказался в трудной ситуации: он работал заместителем начальника Центра подготовки космонавтов, и обязанности у него были понятные — тренировка других космонавтов и наблюдение за ними. Руководитель Центра подготовки обычно сам не летает».

Это решение очень опечалило Гагарина, и он обратился в Государственную комиссию с письмом, где умолял: «Меня нельзя отстранять от полетов. Если я перестану летать, у меня не будет морального права руководить теми, чья жизнь и работа связана с небом».

Хохлов, любимый гагаринский парикмахер, говорил: «Юра не мог без полета. В этом была вся его жизнь. Человек не может без своей профессии. Он без нее просто не мог жить».

Когда 26 октября 1968 года «Союз» после реконструкции наконец совершил первый успешный полет, за его пультом сидел самый суровый критик Гагарина — Георгий Береговой.

Правда о гибели Комарова и отстранении Гагарина от полетов стала достоянием гласности лишь в конце 1990-х годов, однако большинство западных специалистов давно знали: у Первого Космонавта возникли некие карьерные затруднения. Еще в 1978 году в своей сенсационной книге «Красная звезда на орбите» Джеймс Оберг, американский писатель, специалист по истории освоения космоса, заявлял:

Гагарин попытался отвлечь себя новыми вечеринками, и разочарованный Каманин замечал в дневнике, что после гибели Комарова и отстранения от полетов процесс разрушения личности Первого Космонавта пошел еще быстрее.

В начале марта 1967 года, последнего месяца жизни Гагарина, в Звездном городке наконец завершили строительство комфортабельного жилого корпуса для космонавтов. Алексей Леонов помнит происходившие там буйные пирушки: вероятно, космонавты хотели как-то отвлечься, забыть хоть ненадолго о страшной смерти Комарова: «Мы встречались в квартире Гагарина чаще, чем у кого-нибудь еще. Традиции гостеприимства сложились еще в Чкаловском, где мы жили раньше. Например, был закон: если припозднишься, раздевайся до пояса и с головой лезь в холодную ванну. Даже если ты знаменитость. Закон есть закон! Традицию заложил Юра: штука в том, что после холодной ванны тебя оживляют большой порцией водки, чтобы ты не простыл. Тогда все стали нарочно опаздывать, чтобы получить водку, которая им причиталась.

Одним из выдающихся гостей был архитектор Комаровский, создатель высотки МГУ, где еще в 60-м году первые космонавты падали в шахту лифта. Его принимали в соответствии со старинными крестьянскими традициями гостеприимства, которые соблюдали даже на борту станции „Мир“: гостю, встречая, дают самую необходимую пищу, так как он мог проголодаться в пути. „Мы отвели Комаровского на верхний этаж, там приготовили хлеб-соль и водку, — рассказывает Леонов. — А потом мы его повели с одиннадцатого на десятый, там тоже — хлеб-соль, водка, и так далее, этаж за этажом. В конце всей этой затеи Комаровский и другие знаменитости сказали: „Много мы в жизни повидали всяких чудес, но такого хлебосольства никогда не встречали!“ Так мы отблагодарили тех, кто построил нам жилье“.

Гагарина такие вечеринки наверняка отвлекали от забот и тревог. Но, когда он возвращался в родной дом, в Гжатск, его тайные страхи, загнанные внутрь, иногда проявлялись.

Его сестра вспоминала: „Да, это было пятого декабря. Он всегда в это время года к нам приезжал и отправлялся на охоту. Он уже собрался выходить, но тут мама вдруг заволновалась. Помню, как Юра сказал: „Меня все в мире о чем-то просят. Я вечно помогаю каким-то совершенно незнакомым людям, а вот ты меня никогда ни о чем не просишь. Никогда не говоришь, что тебе нужно“. Валя и девочки [Лена и Галя] уже ждали его в машине, но у меня было такое чувство, что Юра не хочет нас покидать. По-моему, его что-то тревожило“».