Чтение онлайн

Лава опять не смогла договорить, только замотала головой, задышала хрипло и громко, дрожала снова. И я гладил ее по закаменевшей спине, растирал ледяные плечи, ждал, потому что понимал, что это не конец истории. Продолжить она смогла только через несколько мучительных минут борьбы с собой, с собственными чудовищами из детства.

— Сначала Светозар приходил почти каждый день, приносил еду, говорил с Димкой. Трогал его, гладил руки через решетку, смотрел, скалился. От него всегда воняло этой дикой смесью запахов. Сухоруков сильно хромал. А потом стал приходить реже, мог не появляться несколько дней подряд. Мы экономили воду, прятали еду, спали в обнимку, потому что было ужасно холодно. Димка не доедал, делился со мной. Не знаю, зачем Светозар держал меня тоже так долго… Я ему была не нужна. Не знаю, почему не убил. Может, боялся потерять над Димкой контроль, может вообще вспоминал про меня только, когда видел.

От Славкиного спокойного тона меня шарахнуло, протащило животом и спиной по ржавым гвоздям. Захотелось убивать. Долго и со вкусом ломать чужие кости и смотреть, как кровь струится по рукам. Но я не мог убить призрака… Не мог даже сраное спасибо сказать мальчишке, который делал все, что мог, чтобы Лаве было не так страшно и холодно.

— Светозар мог не трогать Дыма неделями, — продолжала все еще ровно Слава, — потом вдруг забирал несколько дней подряд, потом опять не трогал и опять забирал. До бесконечности. Мы не знали, когда он вернется, куда уходит, не понимали даже, где мы. Но каждый раз, когда Дым возвращался, говорил, что все будет хорошо. Каждый раз, каждый гребаный раз! — выкрикнула Воронова, скривившись. Сделала несколько рваных вдохов и снова заговорила ровнее. — А потом Димка заболел. Кашель, насморк, лихорадка. Сухоруков начал суетиться, принес лекарства, еще несколько пледов и даже горячий чай в термосе. Дым болел долго, температура держалась несколько дней. Очень высокая. Я не знала, что делать, не понимала, что могу сделать, что надо делать. Очень-очень сильно боялась. Почти не спала, потому что следила за тем, как спит Димка, постоянно трогала его лоб, поила, помогала есть и ходить в… в туалет.

А однажды ночью, когда жар наконец-то спал, Дым рассказал, что Сухоруков хромает, потому что у него какая-то болезнь с костями или суставами, что он постоянно пьет какие-то таблетки. Сказал, что в следующий раз, когда Светозар придет за ним, он его задержит, а я должна бежать. Бежать и прятаться, добежать до людей, позвать на помощь. Мне было так страшно. Я не хотела, отказывалась, сопротивлялась, как могла… А Дым уговаривал несколько дней. И уговорил, — Лава снова шептала, как будто каялась, как будто признавалась в чем-то ужасном, не смотрела на меня. — Когда Сухоруков в очередной раз открыл решетку, чтобы увести Димку, Дым боднул Светозара головой, повалил его, а я рванула к выходу. Сухоруков просто не ожидал, поэтому, скорее всего, и не устоял на ногах. Я помню Димкин крик. Его голос, его лицо. Я помню… Он кричал, чтобы я бежала, кричал, чтобы пряталась. Кричал… — Славка всхлипнула и рванулась ко мне, прижалась снова, обхватывая за шею, почти душила и отчаянно дрожала. — Он так зло кричал…

— Ты все сделала правильно, Слав, — прошептал ей в макушку, ощущая под пальцами напряженные мышцы, острые косточки, трогательные лопатки. — Моя Лава…

— Я оставила его, — затряслась она еще сильнее. Не плакала. Ее просто трясло. — Бросила там и убежала. Ничего не сделала, никак не помогла. Сухоруков забрал его, увел, утащил. И Дым умер! Умер, потому что я ничего не сделала! — почти прокричала Лава, отстраняясь, смотрела мне в глаза. Дикий, бешеный взгляд, зрачок на всю радужку. Захлебнулась воздухом и застыла, цепляясь за меня, продолжая дрожать и шумно дышать, продолжая смотреть. — Это я виновата, — прошептала на грани слышимости. — Я…

— Ты все сделала правильно. Привела полицию, рассказала про Светозара, — Слава меня не слышала, никак не отреагировала на слова, даже не пошевелилась.

Надо переключить ее на что-то… Что-то не такое болезненное и выедающее, не такое страшное.

— Как ты выбралась, кто тебя нашел?

— Та самая женщина, — выдохнула Воронова, тяжело вздохнув, упираясь своим лбом в мой. — Я вышла к поселку в сумерках, ткнулась в первый попавшийся дом. Все еще не знаю, гнался ли за мной Сухоруков, пробовал ли догнать. Хорошо, что она открыла. Тут же позвонила в полицию. А я кричала им прямо в трубку, что Димка остался с ним. С дедом. Мы не знали имени Сухорукова, фамилии, называли его дедом. Наградой деда за хорошее поведение были мелки. Он давал нам по одному мелку, если Дым вел себя хорошо, если разговаривал с ним, если… позволял… — Славка остановилась, с шумом втянула в себя воздух. — Мама плакала, когда увидела меня, так громко, что я зажимала уши руками, плакала, вертела, ощупывала. Постарела очень сильно. Екатерина Николаевна тоже плакала, но по-другому. Все спрашивала, спрашивала и спрашивала про Дыма. Мне было очень страшно ей рассказывать, я так боялась ее. Иногда казалось, что боялась сильнее Светозара. Я вообще постоянно боялась. Всего, очень долго: резких звуков, света, машин, запаха мяты, холода, незнакомых мужчин. Боялась даже отца.

Через месяц после моего возвращения, он прошел мимо двери в мою комнату… Просто прошел на кухню или в туалет, а дверь была стеклянная. Мне хватило его тени и шагов в коридоре, чтобы закатить истерику до утра, с успокоительными и прочими вытекающими, — Славка покачала головой потерянно. — Я сидела на сильных успокоительных, ходила к психологам, пыталась все забыть почти до двадцати. Было очень больно. А теперь… Теперь какая-то тварь пытается вернуть меня в тот ад! И я перегрызу ему глотку, как только достану! — прорычала Воронова, острые ноготки впились мне в плечи скорее всего до крови, глаза лисье горели яростью.

Я коснулся пальцами скулы, погладил, опустил на шею.

— Знаю, Слав, готов помочь. Только есть еще несколько деталей. Могу? — я спрашивал, потому что совсем не был уверен в том, как Лава отреагирует, кажется, что для одного вечера воспоминаний более чем достаточно.

Славка смотрела на меня в полной тишине несколько долгих секунд, а в ее взгляде эмоции меняли одна другую с какой-то нечеловеческой скоростью. Ярость сменилась настороженностью, настороженность — болью, боль — страхом. Решимость, опять страх и снова боль.

— Валяй, — кивнула она едва заметно. Отпустила плечи, сосредоточилась на пуговицах моей рубашки, начала теребить. Мелкая моторика, ей надо было что-то делать, якорить себя, чтобы опять не свалиться в кроличью нору кошмаров. Плевать, пусть хоть оторвет нахрен, если так ей будет легче.

Я выдохнул, собрался с мыслями.

— Что значит пятнадцать на твоей двери? — спросил в итоге, наклоняясь, чтобы поднять бокал с пола и снова налить в него виски.

— Мы так время считали, — пожала Лава плечами, принимая у меня напиток и делая глоток, второй рукой все еще вертела пуговицу. — Не неделями, а по пятнадцать дней. Хотелось… хотелось тогда чего-то такого, чего Сухоруков не поймет, что не сможет отнять или контролировать. «Превет» тоже оттуда, как и Стася. Только Дым называл меня Стасей. Мы, конечно, неправильно считали дни. Сложно было ориентироваться, свет ото входа почти не проникал, особенно, когда пришла зима.

Снова пауза и большой жадный глоток, как будто внутри стекла всего лишь вода.

— Когда Екатерине Николаевне сказали, что Димка умер… Она пришла к нам… Она так смотрела… — Славка затрясла головой. — Я совсем перестала спать, не отходила от мамы, не отпускала ее на работу, закатывала истерики. Потом был суд, программа защиты, новые дата рождения и фамилия, новый город и снова психологи. Все время было страшно. Дико, ужасно, невыносимо страшно, — Воронова залпом допила остатки виски, отстранилась. Посмотрела твердо и ровно. — Психологическая травма, — скривилась злобно, голос снова был спокойным, и дышала Лава почти как обычно, только продолжала крутить пуговицу, пальцы на бокале отбивали дробь. — Это не травма, Гор, это ампутация. Потому что травму можно вылечить. А ампутированное чувство — нет. Можно поставить биопротез, купить коляску, костыли, делать вид, что все хорошо. Но ни хрена не хорошо. Сухоруков забрал у меня чувство безопасности. Забрал навсегда. В первый раз, когда увел Дыма. Я никогда с тех пор не чувствовала себя в безопасности. Я никому не доверяю.

И ее последние слова прозвучали с вызовом и агрессией, зелено-карие глаза сверкнули холодом.

Нет. Не пройдет в этот раз, я на такое не ведусь больше, не пугает и не отталкивает.

Беда в том, что я понял, что со Славкой будет сложно, почти сразу, как только вляпался. С того синего платья, переговорки и насмешливо кривящихся губ. У меня почти полгода было, чтобы понять, принять и пропустить через себя. Так что теперь я — полностью потерянный разраб, и меня все более чем устраивает.

— Ты рассказала мне, — покачал головой в итоге, забирая пустой бокал.

— Потому что ты видел много, — пожала Воронова плечами. — Ты поможешь найти того, кто делает все это, — неопределенно обвела она пространство рукой.

С языка рвалось возражение, раздражение поднялось откуда-то из самого нутра, и пришлось себя тут же тормозить и одергивать. Не то время, не то место и бессмысленный по своей сути спор. Пусть пока считает, как ей удобнее, вопросы доверия-недоверия вполне подождут.